КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - Экранизация «Трудно быть богом»: коммуналка, ад и Ярмольник

Искать

Экранизация «Трудно быть богом»: коммуналка, ад и Ярмольник

18.03.2014 22:13, Кино: статьи


Олег
Комраков

В российских кинотеатрах продолжается показ фильма Алексея Германа «Трудно быть богом», экранизации известной, можно даже сказать, культовой повести братьев Стругацких. Редакция журнала «Контрабанда» решила, что это хороший повод поговорить и о самом фильме, и об экранизируемом произведении. Первым на вопросы редакции отвечает Олег Комраков, руководитель отдела литературы.


1. Каким было личное впечатление от просмотра?

Лично на меня произвело крайне гнетущее впечатление, помимо пыток, убийств, выпущенных кишок и прочей чернухи, то обстоятельство, что персонажи фильма живут как в гигантском муравейнике и у них нет никакой возможности для уединения. Чем бы ни занимался любой из них, рядом всегда будут присутствовать двое-трое свидетелей, даже во время сна, занятий сексом, мытья в бочке и при отправлении нужды. Мало того, все герои фильма назойливо лезут как можно ближе, начисто игнорируя понятие личного пространства. Все разговаривают либо на ухо неразборчивым шёпотом (и у всех персонажей очень плохо с дикцией), либо упершись лбами. Все постоянно лезут друг к другу то обниматься и целоваться, то плевать в лицо или обмазывать какой-то гадостью, причём переходы от одного к другому происходят мгновенно. Персонажи постоянно кого-нибудь пинают, толкают, дают зуботычины, показывают неприличные жесты, сморкаются, плюются. 

Причём многие персонажи регулярно обращаются к «камере», лезут в экран руками, и временами возникает такое ощущение, что ты не просто зритель, а участник всего этого макабрического действа. И это тебя толкают, в тебя плюют, нагло лезут в твоё личное пространство... 

В общем, всё происходящее на экране напоминает какое-то адское общежитие не уважающих ни себя, ни других людей. То ли на Германа так плохо влияют воспоминания о советских коммуналках и казармах, то ли просто у него сильная фобия нарушения приватности личной жизни и потому он это самое нарушение доводит до абсолютного, гротескного состояния. Я сам крайне настороженно отношусь к нарушениям моего личного пространства и не очень хорошо чувствую себя в коллективе, мне где-то с половины фильма стало откровенно тяжело смотреть на экран. 

Так что когда через два с половиной часа после начала фильма Румата-Ярмольник выхватил мечи, чтобы убивать всех подряд, у меня сложилось чёткое впечатление, что поступил он так только для того, чтобы наконец-то остаться в одиночестве. И я в этот момент его прекрасно понимал, сочувствовал и только удивлялся тому, как же долго он терпел. Что самое обидное, побыть в одиночестве Румате так и не дали. На место побоища пришли Пашка, дон Кондор и жуткий мальчик, приёмный сын дона Кондора, с омерзительными (хотя по местным стандартам, наверное, нормальными) привычками, и начали капать на мозг и без того полубезумному герою. 

В конце фильма Румата уезжает куда-то вдаль на телеге, и опять в окружении рабов, опять не дают ему побыть в одиночестве, и в этом одно из самых трагичных (для меня) отличий экранизации от исходного текста. В повести Стругацких Антон, вернувшись на Землю, уходит в одинокое затворничество (вопрос насколько оно добровольно или нет – авторы об этом ничего не пишут), что, несомненно, оказывается для него лучшим выходом. Герман же лишает своего героя даже такой возможности, оставив Румату в коммунальном аду чужого мира, усугубив его мучения осознанием неисправимости своего преступления. 

2. Насколько удался фильм как экранизация повести Стругацких?

Хотя события в фильме примерно соответствуют событиям повести, видно, что Герман снимал не экранизацию. Он снимал вязкий, неизбывный кошмарный сон по мотивам Стругацких. Ведь бывает такое, когда герои и события из прочитанной книги/просмотренного фильма снятся потом в крайне причудливых формах. Вот и Герману что-то такое снится: старый город, постоянно заливаемый внезапными ливнями, улицы покрыты толстым слоем отвратительной грязищи, в помещениях стены и потолками завешены какими-то верёвками, тушами животных, жердями, на которых сидят постоянно гадящие на головы жильцам куры, и так далее, и так далее. Всё смотрится до крайности отвратительно, да и ещё и покрыто тараканами, мухами и прочими насекомыми. В этом жутком пространстве какие-то существа, которых и людьми язык не поворачивается назвать, копошатся, гадят, сквернословят, издеваются друг над другом с удивительной изобретательностью. 

Время от времени эти существа разыгрывают какую-нибудь отдельную сцену из повести, что позволяет с ужасом опознать в них кого-нибудь из персонажей. Да, вот этот вот огромный и одышливый старик, явно срисованный с линчевского барона Харконена, на самом деле дон Рэба. Тот придурковато скалящийся парень в псевдояпонском доспехе – землянин Пашка, а худой и страшный мальчик с косичкой – это на самом деле Кира, подруга Руматы (у Германа её как-то по другому зовут, но какая разница). Диалоги из повести произносятся как-то поверхностно и сопровождаются обязательно почёсываниями, сплёвываниями, копанием в грязи, да что там говорить – знаменитый диалог Будаха и Руматы начинается в тот момент, когда Будах мочится прямо на улице. 

Понятно, что Румата на таком-то фоне кажется единственным приличным человеком (он хотя бы моется время от времени, играет на местной дудке и вообще он – Ярмольник). Впрочем, ощущение это быстро сходит на нет, потому что ведёт себя Румата точно так же хамски, как и все окружающие. И когда он в диалоге с Будахом говорит: «Сердце моё полно жалости», хочется заржать, потому что никакой жалости он за весь фильм не проявляет ни разу. Да, Герман в этом отношении следует за повестью, но там-то гоповатое поведение Руматы как-то компенсировалось его внутренними монологами, из которых видно было, что он и сам своему поведению возмущается и пугается тому, насколько он вжился в роль. К тому же в повести присутствовали возвышенные отношения с Кирой, да и в разговорах с тем же Будахом и другими местными интеллигентами Румата вёл себя достаточно вежливо. В фильме же нет ничего подобного – Румата-Ярмольник одинаково хамит всем.

Вообще, есть такое ощущение, что Герман сознательно извлёк из экранизируемой повести только одну сюжетную линию – столкновения образованного, совестливого, рефлектирующего человека с общественной культурой, живущим по другим правилам, или даже, как ныне принято выражаться, «понятиям». Сила, наглость, жестокость, лживость, отсутствие правил приличия и такая особая, лихая простота во всём, та самая простота, которая хуже воровства. 

Описание погружения в социальное инферно в российской культуре двадцатого века - одна из любимых тем, и  связано это с тем перемешиванием классов и сословий, которое произошло в результате революции, гражданской войны и репрессий. Тут можно вспомнить «Конармию» Бабеля, допустим. Или из эмигрантской литературы – «Портативное бессмертие» Яновского. Кстати, очень похожее на «Трудно быть богом» произведение, особенно в части ярко описанного омерзения героя от контакта с миром низов парижского общества. И те же размышления о том, как же улучшить этот мир, и даже возникает предложение изменять сознание людей при помощи специального излучения, точно так же, как у Стругацких. Стоит вспомнить и «Ночные дороги» Газданова, и, конечно же, «Приглашение на казнь» Набокова.

Та же тема ужаса и растерянности героя при столкновении с простыми и жестокими «понятиями» возникает в лагерной литературе. Тут и Шаламов, и Солженицын, и Домбровский. И «Зона» Довлатова... Потом то же самое описания ада, который люди устраивают друг дружке, причём в полной уверенности, что так оно и надо, и что по-другому никак нельзя, часто встречается в армейской литературе. Жуткий роман «Карагандинские девятины» Олега Попова, например. 

Ох, я уже что-то устал перечислять. А ведь стоило бы ещё вспомнить «Човенгур» и «Котлован» Андрея Платонова, в которых тоже создаётся ощущение смеси реальности и кошмарного сна. Только Платонов добивался этого путём преобразования стиля своих произведений в жуткого лингвистического монстра-мутанта, а Герман использует в тех же целях визуальные эффекты. 

Короче говоря, есть в российской литературе такая традиция, и Герман явно многое из неё почерпнул. В каком-то смысле можно сказать, что он экранизировал не отдельную повесть Стругацких, а весь этот огромный литературный пласт, от Леонида Андреева до Владимира Сорокина. Отсюда понятно и почему так много времени ушло на создание фильма, и почему его так и не удалось закончить (а в фильме явно видна сырость монтажа, такое ощущение, что никто, включая режиссёра, не понимал, как всё это склеить). Слишком масштабная тема, слишком много материала, слишком он страшен... А впрочем, эту незаконченность можно понимать символически: «Аркарнар», в котором мы живём и который мы сами строим, никуда не делся, его история продолжается и невозможно поставить в ней точку.

3. Изменилось ли отношение к повести после просмотра фильма?

Как я уже говорил, фильм к повести имеет достаточно слабое отношение. Хотя если уж говорить о самом тексте, то понятно, что в разные периоды своей жизни я воспринимал его по разному. Вот сейчас мне «Трудно быть богом» интересно в свете невероятной популярности «попаданческого» сюжета в отечественной фантастике. Это когда главный герой (или героиня) попадает в другое время или там в параллельный, чаще всего фэнтезийный мир, ну и там начинаются всякие приключения. И сейчас появился уже фактически целый поджанр попаданчества: перенос в какой-то из ключевых моментов истории России, где герой за счёт своих знаний или каких-нибудь сверхспособностей меняет положение дел и приводит страну к победе. Ну или в параллельном мире всё переворачивает вверх дном и устанавливает царство добра и света (обычно при этом уничтожив некое количество вражеских сил, от нескольких сотен до пары-тройки миллионов). Причём производятся все эти кульбиты с лёгкостью в мыслях неописуемой. 

Забавно получается, что Стругацкие полвека назад подробно расписали, какие сложные этические вопросы встают при попытке вмешаться в развитие иного общества, сколько тут притаилось неожиданных ловушек, как внешних – со стороны тех, кого пытаются изменить, так и внутренних – со стороны совести тех, кто осуществляет изменения. А в трилогии о Максиме Каммерере Стругацкие замечательно обрисовали парадокс прогрессорской деятельности: «когда мы прогрессируем кого-то – это хорошо, потому что мы няшки и благодетели, а когда кто-то прогрессирует нас – это плохо, потому что они наверняка гады и сволочи».

Но вся эта работа ушла в пустую, потому что нынешние молодые талантливые авторы сложность, этичность и парадоксальность выкинули, заменив их лихими приключениями, ну и, конечно, построением империй, различающихся только степенью свирепости. Разница, пожалуй, в том, что Стругацкие старались думать, а нынешняя фантастика процентов на 90 представляет собой манифестацию коллективного бессознательного, так что с этим не к литературоведу, а к психотерапевту.

PS Понимаю, что уже превысил все лимиты, но не могу не сказать пару слов о Ярмольнике. Когда съёмки «Трудно быть богом» только начались и стало известно, что главную роль будет исполнять Ярмольник, все читавшие повесть сильно удивились (мягко говоря). Что, этот старый клоун будет играть молодого, серьёзного и пафосного Антона-Румату? Да не будет этого!! И что вышло в итоге? А в итоге мы получили замечательного Румату, хотя и совсем не такого, как в повести. Ярмольнику-Румате по сюжету 45 лет. Это вовсе не наивно-романтичный паренёк, а прожжённый, циничный и очень усталый мужик. Он прекрасно знает цену всем – и дону Рэбе, и землянам, и, что самое главное, самому себе. Он давно уже свыкся со своей ролью благородного дона, которого считают сыном местного божества. Кстати, по фильму невозможно сказать, сколько лет действует на планете земная экспедиция, но явно не один год, и не два. 

Ярмольник-Румата полностью перенял привычки местного населения, а то, что он до сих пор никого не убивает, так это скорее по старой привычке. Только вот эта неординарная по местным меркам гуманность, да умение играть на экзотическом духовом инструменте, отличают его от аркарнарцев, а в конце фильма у него от земного прошлого вовсе останется одна только дудка. Антон-Румата ощущал себя землянином, надевшим маску инопланетного аристократа и с ужасом понимающего, что эта маска становится его настоящим лицом. Ярмольник-Румата – по сути своей инопланетный аристократ, только он всё ещё по привычке носит маску землянина, носящего маску инопланетного аристократа. 

Играет Ярмольник этот сложный образ просто замечательно, показывая раздвоенность своего персонажа. Когда он с кривой улыбкой смотрит на очередное непотребство или сам в нём участвует, невозможно понять, а что он сам-то чувствует, то ли глумится, то ли печалится, то ли просто уже не знает, как реагировать. Кстати, думается мне, что в работе над ролью Ярмольнику помог его уникальный опыт соприкосновения с радикальной пошлостью, похабщиной и дурновкусием. Он ведь много лет сидит в жюри Клуба весёлых и находчивых, а это ведь пострашнее Аркарнара, Саракша, да и любого другого инопланетного ада. 

Дополнительная информация