КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - Природа vs рационализма. Интервью с Андреем Звягинцевым.

Искать

Природа vs рационализма. Интервью с Андреем Звягинцевым.

09.04.2014 17:36, Кино: интервью


Яна
Агафонова

Андрей Звягинцев - росcийский актер, сценарист и один из наиболее интересных режиссеров современности. Корреспондент Агафонова Яна провела с Андреем небольшую беседу о творческих методах художника.

Яна Агафонова: Возможно ли построить историю, если автор будет на стороне одного из героев?
Андрей Звягинцев: Когда Достоевский рисует братьев Карамазовых, он присутствует в каждом из них. Он глубоко проникает в мироощущение этих персонажей. Иначе их не создать. Он проделывает не только интеллектуальную работу, но вступает с ними в душевную связь. Он и Иван, и Митя. Он все. Он и Смердяков также, и Зосима. Самым правильным было бы сказать, что он и есть все они вместе, поскольку автор черпает эти столь полярные миры из себя самого. И в этом исповедальном извлечении на свет своих собственных низин и высот, в этом творческом акте столько мужества, что говорить о том, кто на какой стороне, не приходится. В такой полифонии ни один инструмент не фальшивит, такой оркестр создает совершенно живое звучание. Живое, конечно, в условном смысле этого слова. У Достоевского вообще мало «живых» людей. Он, все-таки, «фантаст», по его собственному определению. Для него фантастическое это и есть реализм. Чтобы говорить правду, автору нужно входить во внутреннее пространство своих персонажей, иначе от умозрения или приблизительности не уйти. Сочувствовать этим людям, пытаться понимать их всех. Конечно, часто автору трудно скрыть свои симпатии или предпочтения, иногда устами кого-то из героев транслируются идеи, важные для самого автора, но если все другие персонажи не обладают убедительностью, если они не оправданы автором, если не проделана эта работа, тогда это заурядная агитка или плакат. Это уже не полифония.
Яна Агафонова: Согласитесь ли вы тогда, что не бывает абсолютно черного или белого?
Андрей Звягинцев: Возможно, так оно и есть. Но это, знаете ли, такие абстрактные разговоры, которые я не очень люблю вести. Когда ребенок вырастает, ему никак нельзя сказать, что добро и зло неразрывно сплетены друг с другом, для неокрепшего еще сознания следует обозначить ясные векторы – вот добро, а вот зло. Когда же человек выходит из младенческого возраста, он вдруг сам видит, что не бывает абсолютного зла, как не бывает и абсолютного добра. Все это может существовать только в идейном плане или как поле для дискуссий. А в человеческом мире, все спаяно или перетекает одно в другое. Что-то спит в человеке, а что-то хитро спряталось. Что-то в нем может ожить внезапно и изменить ход вещей. Эту сложность необходимо сознавать, хотя бы для того, чтобы быть милосердным к другим.
Яна Агафонова: Считаете ли вы важным для зрителя затронуть эту объективность?
Андрей Звягинцев: Мне казалось, что как раз в «Елене» нами и была предпринята попытка создать такую объективную среду. Не солидаризироваться с кем-либо из персонажей, а постараться выдержать дистанцию, предоставить зрителю возможность самому решать кто чего стоит. Взгляд авторов на происходящее схож со взглядом наблюдателя, созерцающего мир, не желающего делать скороспелые выводы. Разумеется, в чистом, дистилированном, что ли, виде такое наблюдение едва ли возможно: в процессе самого наблюдения невольно выбираешь ту или иную сторону, но стараться сохранять объективный взгляд было бы правильно. Когда находятся зрители, которые советуют режиссеру впредь выражаться яснее, то есть, определенно дать знать в ходе фильма, где тут добро, а где тут зло, в ответ хочется предложить перечесть книжку про крошку-сына, который пришел к отцу и задал ему известный всем вопрос. Вульгарные толкователи подобного подхода схожи в одном: они говорят, что эдак мы научим потенциальных Елен совершать идеальные преступления. Такая ложная (если не сказать лживая) трактовка причин и следствий сужает человека как такового, и выказывает недоверие к зрителю, к его опыту, его уму и человечности. У меня нет сомнений, что если некто совершает какие-то неблаговидные деяния, то за это перед самим собой в ответе только он сам, а не автор какого-то там фильма. Пусть это не обижает публику, но хочу тут, а не в фильме выразиться еще яснее: если человек не затвердил до сих пор азбуку нравственных истин, то тут, перед экраном ему их не открыть.
Яна Агафонова: Цель ваших героев быть честными перед собой? Совесть их бог?
Андрей Звягинцев: Это могло бы стать целью не столько для героев, сколько для нас самих. Хорошая, надо сказать, цель. Но как легко это сказать, и как же непросто это сделать.
Яна Агафонова: А своему собственному стилю можете дать определение?
Андрей Звягинцев: Нет. Пусть это делают другие, если им это нужно.
Яна Агафонова: С точки зрения драматургической конструкции и положения героя в пространстве ваши фильмы абсолютно сказочны. Изложение достаточно простое и лаконичное, но в то же время затрагивает философские темы. Согласитесь с тем, что вы делаете сказки-притчи?
Андрей Звягинцев: Вам видней. Я не склонен рассуждать на тему жанрового определения того, чем я занимаюсь. Это дело кинокритиков, журналистов. Возможно, что сказка, воможно, сказка-притча. Называйте, как хотите. Ей богу, мне все равно.
Яна Агафонова: Как вы придумываете ваших персонажей?
Андрей Звягинцев: Я не придумываю персонажей. Они сами приходят в сюжет. Да и потом, не корректно будет сказать, что придумываю их я, поскольку все свои фильмы я создал в соавторстве с людьми, которые работали над сценариями. Так что лучше этот вопрос переадресовать им. Могу только общие положения высказать. Персонажи служат опорными столбами для здания замысла. Сначала появляется идея, а потом сами собой рождаются эти атланты, несущие своды замысла на себе. И рождаются они самым естественным образом – из необходимости присутствия здесь. Было так однажды, что один из них показался мне каким-то проходным. Мне думалось, что он абсолютно декоративный, а точнее даже сказать – служебный, формальный. Но потом пришел актер и сыграл это, и тогда у персонажа появился «свод», который и лег на его плечи. Он вдруг обрел такие черты, что без него было бы не обойтись. Но все это процесс не конструирования, а рождения. Это не рациональный, математический расчет. Если угодно, продолжая аналогию с архитектурой, рисунок или чертеж Антонио Гауди, наблюдающего и черпающего свои архитектурные сюжеты из самой природы, а не из необходимости в точке опоры для следующего кирпича, был подсказан ему строением листа папоротника или тонкостью и ветвистостью ствола, держащего на себе тяжелую крону. Природа сама создает свои своды и арки, сама отыскивает равновесие, сама формует материю, подвластную ей всецело, и гармонично обустраивает вещный мир. Точно так, как всё в природе не придумано, а рождено, так и тут – опирайтесь на интуицию, на иррациональные подсказки, а не на платные советы «как создать сценарий, который можно продать за миллион».

Автор фото: Фонарев Михаил

Дополнительная информация