КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - Скорбь в тиши иного света. Марина Матвеева

Искать

Скорбь в тиши иного света. Марина Матвеева

03.08.2015 12:00, Литература: статьи


Елена
Коро

Поэт приходит в мир частицей, частью слова по ту сторону корня, по сути – за сутью. Поэт приходит в речь – отголосками речи. Для того чтобы состояться в мире поэзии, он начинает говорить, его речь как будто косноязычна вначале, он произносит звуки и буквы.

Немотствует и вновь произносит – слоги и частицы.

Так постепенно в становлении поэт вступает в диалог с поэтом в себе.

Сущность поэта – корень-логос – за пределами мира реалий – в тиши иного света, не познаваем, не досягаем. Частицы, звуки, слоги, части слова постепенно в сознании поэта начинают складываться вокруг общего знаменателя, желая вступить с ним в диалог познания с целью слияния в единое целое. Поэт говорит и говорит, его косноязычие звучит скорбью, в его глазах – во глубине, на самом дне – ответная скорбь – в тиши иного света. Поэт открывает свой внутренний логос, выходя за пределы своего косноязычия, - возвращаясь в себя и к себе. Поэт становится собой и говорит свое первое слово.

Мир начинает слышать поэта и отвечать ему.

В хороводе созвучий, чужих отголосков, своих звуков и полутонов, поэт находит единственно верный путь – к логосу в себе.

Но на пути познания приходит осознание:

                                     Так Он 

давно узнал, что Словом быть смертельно. 

Но согласись, что каждый, кто рожден, 

достоин смерти. 

                             Ох, и сверхпредельны 

ее достоинства!.. Она одна 

по-настоящему жива без речи. 

Но наступает время диалога. И женщина-поэт вступает во внутренний диалог с поэтом в себе. Она – путеводная звезда, она – путь к логосу, она – вехи и рубежи.

И смерть. Она одна по-настоящему жива без речи.

Здесь очень тонкая перекличка с Цветаевой в себе. Так женщина-поэт, не выдержав запредельной ноши, ушла за пределы реального мира и времени – в инобытие, но пришла другая женщина-поэт и взяла на себя частицу запредельности, и крест, и путь, и тишь, и слово – и связь между женщинами, между поэтами, - ноша на двоих, вдвоем.

Союз и крест, и путь, то первородное родство творческих душ, когда смерть поставила границы и разделила времена, но соединила души в единой ноше, в общей ноше. Но, ведь, все женщины-поэты в этой общности диалога с поэтом, с логосом в себе.

И только женщины так могут говорить, через такую боль и скорбь, ранимость, муку

И больно только нам, что мы не те,

Кто виден на поверхности творенья.

И вот фаэзия Марины в этом:

Фаэзия… На выжатой из сердца

кровинке звуком вычерчена тишь…

Вот это изначальное Фа творения, вот это Фа, объединившее в себе и женщину, и поэта, вычертившее тишь, логос скорбью в тиши. Так женщина рождает в муках в сердце – выжатой кровинкой – поэта, логос, слово. Так рождается она сама в новом естестве, не Евы, но Лилит, и так она становится поэтом, тем, кто сказал Слово.

За тонкой гранью существований, в паузах метаморфоз рождается фаэзия, рождается фаэт – из логоса, и первородство Фа, ключа ключей к мирам и граням.

А творчество фаэта многогранно.

Она, Марина, и расстрельных метонимий фаэт.

Основа ее фаэтики – семантический контрапункт. Семантической трансметонимии ее фаэзии свойствен взрыв основного значения слова, для того чтобы вскрыть изнутри глубинные трансцендентные смыслы.

Она применяет контрапункт изнутри самого слова: часть слова против части слова. Следуя традиции футуристов изначально, Марина выходит за пределы разложения слова на части, футуристический метод словотворчества в ее фаэтике переходит на уровень фаэтической трансметонимии: ночная = ночь.на.я.

Здесь контрапунктом «ночь» на «я». Качественное прилагательное «ночная» претерпевает семантические метаморфозы, превращаясь в дискурс частей, в трансдискурс «я» лирической героини, «как летучая мышь невампирного вида», и существительного «ночь» «new-ампирного типа». Здесь прерогатива букв для трансцендентных смысловых превращений, как микрознаков семантического ядра.

Такова «искрымсканность» ее фаэзии.

Оставляя боли право

на крик, иное право дам глазам:

на свет.

Неограниченный оправой,

неограненный облачный сезам…

И право сердца женщины на крик, и право глаз поэта-фаэта – на свет, на логос, на первородный облачный сезам.

 

Марина Матвеева

Три фаэмы

Фаэзия

(фаэма-триптих)

Крымская Муза страшна.

Но – как есть.

Без нее гора – вполкрыла.

Елена Коробкина,

фаэма-триптих

«Демерджи»

!

 

Фаэзия… На выжатой из сердца

кровинке звуком вычерчена тишь…

Фаэзия… Святая меж гетер… Сад

Эдемский до божественного «Кыш!»

Фаэзия… Поэзия фантазий.

Фантазия поэзий. Где гора –

крылата. Где невинность безобразий -

под образами в тысячу карат.

О, бармы! Златофондные оклады!

Попытка сути?.. (суть попытки?..) Лак.

Аллюзии, иллюзии, эллады…

И ладно. Так не просто «просто так».

Но – просто так, луна, зачав от моря,

рождает сны, подбрасывая в на-

ши гнезда. Ну и где в голодном оре

их слышны песни, видны письмена?

2.

На небе – август, на земле – январь.

…Так летен тонкий пояс Ориона,

Так гибок хвостохобот Скорпиона…

А ну-ка, жало смертное, ударь!..

У неба – лето, у земли – зима.

Насмешкою над бледно-стылой кожей

Дорог (о, не порань ее, прохожий!) –

Ковра роскошно-душного дурман,

Где мягкий черный ворс засеребрен,

Изоткан, разузорен, проалмажен

И выставлен счастливым на продажу…

Но на земле – злосчастия сезон.

А на земле слой пыли зеркала

Ее покрыл, и негде отразиться

Ни Вероники встрепанной косице,

Ни Лебедя распахнутым крылам…

В парик под гипсом застарелых пудр

Стыдливо прячет год седые клочья…

Густеют августеющие ночи

Предчувствием стеклянно-полых утр…

3.

Вот лучший изо всех сюрреализмов:

сияющие в небе облака.

Под ним Земля, завшивленая жизнью,

уже не кажется больной. Накал

страстей, безумий внутренний излишек

смиряется, почтительно склонясь.

Есть свет и тишина… Есть свет и тиши-

на…

Это значит, не порвалась связь

души с невыразимым просто болью,

той, что умеет многое сказать,

той, что способна выразить любое –

все. Кроме – этого. Его глаза –

другие.

Оставляя боли право

на крик, иное право дам глазам:

на свет.

Неограниченный оправой,

неограненный облачный сезам…

 

Творение

(фаэма)

…ибо не ведают, что творят…

1.

Как страшно одинакова весна –

такая же, как прошлая. И будет

такою же грядущая. Финал

подобного мышления –

тоска.

Как страшно одинакова тоска…

Ее приход рассудку неподсуден,

ее продленность – не в живых руках,

ее уход – давлением

в висках

напомнит о себе, чтоб мы забыть

не смели одинаковость и сходство,

и тождество, и равнозначность – жить.

И эти руки-ноги – как

у всех.

И то, что у Гомера было все,

чему поэты право первородства

пыхтят родить. Но Бог его отсек

и у Гомера. Логика:

успех

творенья – не от «разницы» его.

Гомер и Бог – те знают, от чего.

2.

Пизанской башни вздыбленная рысь…

Неправильные тени Иванова…

А белка, превратившаяся в мысль,

мир одарила поговоркой новой,

известной студиозусам с тех лет,

когда незнанье притворяться знаньем

училось только на Руси... Ответ

всегда не верен. Истина – за гранью.

…Когда бы мелосец века спустя

увидел легкость совершенства, груза

лишенную, – ни локтя, ни перста

для Афродиты бы не взял у Музы.

А наш фотограф Вася? Вечно пьян,

Но в кривизне своих портретов – гений.

Судьба сама решает, где изъян

Добавить к завершению творений.

3.

Как трудно доказать, что мы не те,

Кто виден на поверхности творенья.

Смотрящие на нас во слепоте

Увидели бы больше. Им прозренье

Страшнее, чем выкалыванье глаз.

Кто – раны? Иглы кто в их мягком теле?..

…Когда укрыто истинное в нас

Шелками в золоченой канители.

Никто не станет вчитываться, грызть

Горчащий винный камень преткновенья,

Когда бокал – букетен и искрист,

И сладкозвучной легкостью опенен.

Никто не станет вглядываться в те,

Глаза, что так полночны в черноризах

Густых ресниц – что кисти на холсте,

Наметывают на лице эскизы

Приевшихся за сотни лет страстей:

Привычным стало даже откровенье…

И больно только нам, что мы не те,

Кто виден на поверхности творенья.

Эпилог

Как страшно одинакова душа…

Как ни верти, а цель – спасенье в Боге.

Все остальное кажется убогим,

что стертый аверс дряхлого гроша.

(…да-с, ценность древней драхмы из могил-

раскопов – больше, чем моей копейки...)

…Простой священник*просто говорил,

не думая, что скажется навеки:

«Я в эту полумертвенную жиль,

полуживую смерть пришел – откуда???

Не ве-да-ю…» А потому спешил

он «…говорить…». Успеть хоть это чудо

прочувствовать…

Мы тоже говорим.

Не ведаем бо, этим - что творим.

*Августин Блаженный

 

Слово «Тишина»

(фаэма-триптих)

Посвящается Стасу Кузьмину

1. 

Заговори меня, заговори, 

не дай мне вставить слова в монолог твой, 

и буду я безмолвный интурист, 

а ты – мой чичероне. И неловко 

не чувствую себя, когда молчу: 

я слушатель, я суть запоминатель, 

я – выбор твой из мыслей и из чувств 

той истины, которую Создатель 

не вкладывает в слово, что еси 

ритмокамланье, звукосочетантство, 

произнофарисейство на фарси, 

полисемейство новоханаансте… 

 

Я тишина. Со мною тяжело. 

Понять такую – вечную, как камень – 

и о него волной – твой монолог – 

и не пытайся. Мхами и стихами 

на камне нарисуешь свой узор, 

но суть его и тяжесть не затронешь. 

 

…Веди меня за руку в разговор – 

в кунсткамеру свою, мой чичероне. 

 

Там заспиртован смысл, и за стеклом 

нашит гербарий редких эрудиций, 

там, вытертый от пыли, каждый том 

энциклопедий, каждая страница 

сияет. И безмолвные глаза 

мои к ним тянутся, но в миг принятья 

все исчезает, как шумливый сад 

из памяти глухих – свои объятья 

развертывает миру тишина 

и, спеленав их в байковые пледы, 

баюкает слова… В их  детских снах 

и есть ответы. Все мои ответы. 

 

2. 

Когда умеешь говорить и жить, 

молчание и смерть, пожалуй, скучны. 

 

…Твое сказуемое подлежит 

сказанию о подлежащем… 

          Уж не 

пытаешься ли испытать в судьбе 

сравненья с тем, кто был в начале Словом, 

кто не хотел, чтоб вечно во гробех 

лежали молча все: и словоловы 

и словоиспускатели? 

                                     Так Он 

давно узнал, что Словом быть смертельно. 

 

Но согласись, что каждый, кто рожден, 

достоин смерти. 

                             Ох, и сверхпредельны 

ее достоинства!.. Она одна 

по-настоящему жива без речи. 

 

Услышь ее!.. Как радиоволна 

невидима, так смерть в извечной сече 

неслышимо берет над жизнью верх 

и коронует тишину над звуком – 

ее рабом, чьи кандалы вовек 

несокрушимы. Изгибаясь луком 

и резонируя в голосниках 

соборов  и в утробах инструментов, 

разнясь на крик и вопль, на вздох и ах, 

и делаясь предельно когерентным, 

он лишь доказывает, что его 

ничто не сможет вызволить из плена 

Ее, что не нуждается ни во 

интерференциях и ни в рефренах, 

Ее, что есть тогда, когда ничто 

другое – нет. 

                   Таким, как ты – иная 

вселенная: едва ли сможешь то, 

сказать, чего она еще не знает… 

 

3. 

И тишина должна быть названа 

В миру, где слово – вроде – в главной роли. 

Есть слово «тишина», но вся она 

Вмещается в него ли? Поневоле 

В твоих глазах, бездомных иногда, 

Родятся слоги, тишиной творимы. 

Твои глаза Адаму бы в уста, 

Когда давал ей, чуть рожденной, имя. 

О Еве, притворившейся Лилит, 

Так, на минутку, для разнообразья, 

Во всей плоти в нем тишина болит, 

Ласкаясь в утешительном экстазе. 

 

Нет, раньше… Там, где плоть еще не бысть, 

Ни человечья, ни земная и не 

Небесная, и даже чистый лист 

Не есть сему сравнение, но имя 

для тишины уже жило в очах 

Того, кто размышлял о сотворенье. 

И это было Слово. И печаль 

О будущих других словах в смиренье 

Его звучала.  О таких, как ты, 

Кто позже ВСЕ окрестит «тишиною». 

Простейшее дрожанье пустоты 

Объемлет мироздание земное 

И Небеса, и каждый звукозалп 

людской, и ты, не ведая об этом, 

Все говоришь, и лишь одни глаза 

Твои скорбят в тиши иного света…

 

Ночь.на.я

Как летучая мышь невампирного вида,

мчусь по городу мимо огней этажей.

Золотистые люстры за тюлем с избитым

до зевоты узором под цвет миражей…

Только я наблюдаю все эти герани,

этих кошек со щёлками между ушей.

Только я… И еще незадушенный ранний

луч. Но здесь точка зренья иная уже.

Он – волшебная палочка! Взмах – орхидея!

Взмах – блестит вместо лака облезлого мех.

И… пантера крадется по джунглям. Желтеют

свечи глаз… Но украдкою – только для тех,

кто до боли, до зубно-душевного скрипа

не желает синильную видеть герань

там, где носится ночь new-ампирного типа,

принимая рассветные чары как дань.

 

Дополнительная информация