КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - О себе. На прощание с пишущей машинкой и другие истории

Искать

О себе. На прощание с пишущей машинкой и другие истории

28.03.2012 20:37, Литература: статьи


Кирилл
Ковальджи

Помню, в свое время я, как ребенок, мечтал о пишущей машинке с разными шрифтами (круглая печатающая головка). Завидовал Алику Бродскому, который приобрел такую машинку за 600 рублей. Не нужны мне были разные шрифты, но очень хотелось.

В конце восьмидесятых я узнал от Зерчанинова о существовании электрической машинки с памятью на две страницы. Не пожалел тысячи рублей, приобрел и ликовал. Она казалась пределом мечтаний. То есть я был, как Шура Балаганов, — на вопрос Остапа Бендера сколько он хотел бы иметь денег, не задумываясь, ответивший «пять тысяч». Выше его фантазия не залетала. Так и я с мечтой о машинке, когда уже появлялись компьютеры. Как я мог мечтать о том, что было выше моих представлений? Утешает меня только то, что и самые смелые фантасты не предсказали информационную революцию…

Когда в «Московском рабочем» увольняли (верней, вытолкнули на пенсию) последнюю машинистку (весьма квалифицированную!), она была в полном отпаде: как издательство обойдется без машбюро? Плакала, ни в какие компьютеры не верила.

Первым моим приобретением по прибытии на работу в Кишинев в 1954 году была пишущая машинка «Москва». Плюс ведро, кружка и нож. В пустой комнате на Валя Дическу у стены стояла койка, перед ней табурет. И все.

Как мне жаль теперь, что моя молодость началась не с компьютера!

 * * * 

У меня с Александром Ивановым был забавный случай. Он напечатал пародию на меня. С эпиграфом из моего стихотворения. Читаю — в эпиграфе ошибка: вместо «излучение» — «извлечение».

Встречаю его в ЦДЛ, говорю: «Саша, пародируй сколько хочешь, но не искажай цитату!» А он вытянулся во весь свой нешуточный рост и изрек: «Я никогда не ошибаюсь!» Я опешил. Прибежал домой, смотрю, действительно: в сборнике «извлечение».

Я до этого не видел! Правда, он мог бы и догадаться, что опечатка...

Кстати, у него не пародии, а, как правило, — стихотворные фельетоны на поэтов.

 * * *

Попалась на глаза книга «Выдающиеся произведения советской литературы 1950 года» (по Сталинским премиям). Редкая убогость. Издано в 1952 году в «Совписе». Тогдашний студент Литинститута, я «текущей» литературой не интересовался и правильно делал. Надо сказать, что и впоследствии журнальная советская литература для меня как бы не существовала, я следил только за некоторыми поэтами и спорными вещами…

 * * *

 Я работал в аппарате правления СП СССР и в свое время с удивлением  понял, что характеристики для поездки за рубеж никем не читаются. Зачем? Если есть характеристика, значит она положительная, иначе просто ее не выдают. Наличие характеристики  равносильно рекомендации. В чем и подписывалась «тройка» — администрация, партком и профком. Однако параллельно изготавливалась для инстанций и краткая информация о данном товарище, она, секретная, ему не показывалась — называлась «объективка»… Это было особенно удобно в тех случаях, когда отказать в характеристике нельзя, а рекомендовать боязно. Пусть инстанции по объективке решают.

Согласования шли в трех отделах аппарата ЦК (пропаганды, культуры,  международном) и, конечно, в КГБ. На практике частенько получалось так: решение Секретариата СП об отправке такой-то делегации за рубеж сообщалось в указанные инстанции, оттуда по телефону поступала корректировка: такого-то не надо, давайте другого. Тут же прежнее решение Секретариата уничтожалось, сочинялось другое и отправлялось «наверх». И так иногда по два-три раза…

Секретность соблюдалась такая же, как во взаимоотношениях с «литом». Запреты цензуры должны были брать на себя работники редакций.

Удача и неудача

 Идеальная демократическая организация, которая мне удалась, была поэтическая студия, начавшаяся еще при Брежневе и просуществовавшая больше десяти лет. Без власти, без устава, без корысти и т. д. Организация, внешне пущенная на самотек, держащаяся исключительно на любви к поэзии и на притяжении к ведущему, создавшему условия для свободного творческого общения. Я не учительствовал, а привлекал всю доступную мне поэтическую культуру и насыщал ею атмосферу студии.

Организация, которая мне не удалась — это создание нового Союза писателей. В начале осени 1991 года Евтушенко со товарищи поручили мне создать оргкомитет и заняться созывом учредительного съезда СРП (в противовес Союзу писателей РСФСР). Я (с помощью Рады Полищук) горячо взялся за дело. Съезд удался, меня поздравляли, но… мне в голову не пришло подумать о руководстве. Я, во-первых, полагал, что об этом позаботились единомышленники, как-то согласовали между собой кандидатуры, а, во-вторых, — какая разница? — мы же заодно, мы представители демократического крыла Союза писателей, у нас все будет, как у людей.

Я был в прекраснодушном настроении. Потому был изумлен тем, что буквально на следующее утро началась междоусобная борьба. На первый план вылезли «интересы». Новоизбранные секретари стали качать права и требовать дачи в Переделкине, а Савельев, первый секретарь Союза писателей Москвы, тут же заявил, что его организация самостоятельна и в российскую не собирается входить. Между тем, бондаревцы выступили против Евтушенко и, к сожалению, по нему же ударили и «наши», опубликовав письмо в «Литературных новостях». Евтушенко обиделся, бросил все дела и укатил в США. Власть фактически перешла к Пулатову. Черниченко, Анфиногенов и Савельев попытались его свергнуть, но не сумели. Пулатов подчинил себе аппарат, захватил контроль над зданием и таким образом завершил раскол в демократическом Союзе писателей. Я еще некоторое время был членом правления СРП, потом и вовсе отошел от своего, так сказать, детища.

Наши оппоненты оказались сплоченней. Их связывали прежние убеждения и прежний стиль  поведения. А «демократические» писатели, обретя свободу, обнажили свой эгоцентризм, амбиции и, к сожалению, корысть. Либеральные убеждения никак не повлияли на их нетерпимое поведение. К тому же и в объективном смысле роль Союза писателей, как и положение самой литературы, изменились до неузнаваемости…

 Мои кабинеты

 Кабинетов была уйма. Но все общие — в «Молодежи Молдавии», в «Днестре», в национальной комиссии СП СССР на Воровского (теперь Поварской).

Первый мой отдельный — это кабинет во флигеле, принадлежащий секретарю СП СССР, который курировал иностранную комиссию. Просторный, шикарный, меня в него водворили временно, пока ремонтировался кабинет для меня. Шиковал я, наверное, месяца два. Принимал сотрудников, посетителей. Все относились к этому добродушно, не всерьез, кроме Стеженского, консультанта по литературе ФРГ, — помню, как он не мог скрыть раздражения. Были даже знакомые. Надо ж было покрасоваться!

Дело было летом 1969 года. Потом перебрался в клетушку слева от кабинета Косорукова (я был его замом).

Следующий — комната на Шевченковской набережной в редакции Дангулова (сиживал и в его кабинете, замещая его во время отпуска). Потом были комнаты в редакциях «Литературного обозрения», «Юности», опять в СП (в 1991 году) и, наконец, ряд кабинетов в «Московском рабочем», начиная с огромного на 5-м этаже с бывшей сусловской мебелью.

Рассказывали, что после смерти Суслова всю его кабинетную мрачную обстановку списали и подарили нашему издательству, принадлежавшему тогда горкому и обкому КПСС. Огромный массивный стол, передний борт был как бы обкусан, словно садящиеся напротив Суслова (каждый в свой черед), нервничая, машинально отколупывали кусочки дерева.

Длинный заседательский стол справа, слева столик с несколькими телефонами, вдоль стен старомодные книжные шкафы. Все темно-коричневое, мрачное. Я не стал ничего менять. Спокойно восседал за тем столом, никаких флюидов не чувствовал. Завел секретаршу — Иру Танкову... Любопытно, что Дементьев и Скачков, унаследовав свои кабинеты, тут же затевали решительную перестановку. И у Полевого, и у бывшего директора издательства столы стояли слева от входной двери, новые переставили стол к стене напротив двери... (Скачков с арендаторами ухлопали уйму денег на обновление вестибюля издательства, Игорь Васильевич мрачно пошутил: побелил прихожую, теперь тебя и вынесут… Что и случилось.)

Потом меня перевели на четвертый этаж (пятый сдали в аренду), кабинет поменьше, зато напротив директорского. После того, как директорский «узел» был уступлен людям Сулеймана Керимова, мой кабинет передвинули сначала в 414 комнату, потом в 412-ю. Это был мой последний кабинет в издательстве — откуда судебный исполнитель временно увез всю мебель, туда под конец ко мне подселили двух редакторш...

И, наконец, когда я поступил на работу в фонд Филатова, мне предоставили угол за дверью в конференц-зале. Зато с компьютером, с Интернетом…

Дополнительная информация