КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - Борис Херсонский : «Наша совесть и наша любовь дороже всех сокровищ»

Искать

Борис Херсонский : «Наша совесть и наша любовь дороже всех сокровищ»

15.02.2013 06:40, Литература: интервью


Сергий
(Круглов)

О поэзии и вере, о современном состоянии литературных процессов, о вчерашнем и сегодняшнем дне Церкви – обо всем этом мы сегодня говорим с известным поэтом, эссеистом и переводчиком, врачом-психиатром , заведующим кафедрой клинической психологии Одесского национального университета, Борисом Григорьевичем Херсонским. Беседу ведёт священник и поэт о. Сергий (Круглов).

 

Борис Херсонский родился в 1950 году, в г.Черновцы на Украине. Его дед Роберт Аронович Херсонский (1896 – 1954) был одним из зачинателей детской психоневрологии в Одессе, и дед, и отец писали и публиковали стихи. По окончании Одесского мединститута Херсонский работал врачом, в годы перестройки освоил опыт работы журналиста, из-под его пера вышло несколько монографий по психологии и психиатрии. Стихи Бориса Херсонского (широко публиковать их он начал сравнительно недавно, с середины 2000-х годов) , его эссе и переводы выходят в разных бумажных и сетевых изданиях России, Украины, дальнего зарубежья, переведены на несколько языков. Имя Херсонского-поэта хорошо известно современным любителям изящной словесности, в помещения, где проходят его творческие вечера , как правило, трудно протиснуться, его блог в Живом Журнале, в котором он размещает свеженаписанные стихи, заметки врача-психиатра, размышления о жизни, ежедневно посещают сотни читателей. Борис Херсонский – лауреат многих российских и зарубежных литературных премий. Среди написанных им книг – изданные в России и Украине сборники стихов разных лет «Семейный архив», «Площадка под застройку», «Вне ограды», «Мраморный лист», «Спиричуэлс», «Пока еще кто-то», «Новый Естествослов», а цикл стихов «В духе и истине», в котором осмыслен глазами служителя Церкви опыт церковной жизни в непростые советские годы , вышел в 2012 году отдельной книгой «С.Круглов «Натан» - Б.Херсонский «В духе и истине», в нью-йоркском издательстве «Айлурос».

СЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ БОРИСА ХЕРСОНСКОГО


***

Стоит мост, что на семь верст.
Это – Великий Пост.
Верста - седмик.
Пройдешь напрямик -
придешь к Иисусу Христу.
У Него, у Христа,
восьмая верста,
вся в яблоневом цвету.

Ах, белый цвет, цвет на весь свет,
ни капельки тьмы в нем нет!

Дети идут по мосту туда,
взявшись за руки, в два ряда.
Тяжела и темна,
как людская вина
течет под мостом вода.
Людская вина –
до самого дна,
на дне стоят города.

Миллионы людей под темной водой
живут со своей бедой,
Не могут они получить за труды
под водой ни капли воды.


Не дождутся прощения от врага,
не допросятся снега зимой.
Отойдя от дома на два шага,
не найдут дорогу домой.

Стоит мост на семь верст.
Впереди – восьмая верста.
Цвет на весь цвет, и зори тихи,
в саду Иисуса Христа.
Как камушки в воду, свои грехи
бросают дети с моста.

 

ПРОСТЫЕ РИФМЫ

Перед запертыми вратами
два раскрашенных пионера
с барабаном и горном.

Жизнь и смерть поменялись местами.
Над колхозом летит фанера.
Плачет бабушка в черном.

У бабушки не было кукол,
но были ступка и пестик,
казан и сундук дубовый.

И еще был у бабушки купол,
а на куполе маленький крестик,
который блестел как новый.

От того-то бабушка плачет,
монетку медную прячет,
платок на лоб надвигает,
за это ей Бог помогает.

На столбе репродуктор бормочет,
утешить бабушку хочет,
говорит о войне, о победе,
о званом кремлевском обеде,
о враге, затаившемся рядом
с высокоудойным стадом.

Но бабушка безутешна,
поскольку она безгрешна.
Ни слова не понимает
и взгляда не поднимает.

 

 

 

СТРАСТНОЙ ЧЕТВЕРГ

Он лежит на диване со спинкой, по сторонам
два круглых валика, кожа вытерта. Паркет запятнан вином.
Липнут пейзажи и натюрморты ко всем четырем стенам.
На рояле стоит египетской пирамидкою метроном.

Всюду – книги, бумаги, на столе чернильный прибор,
включающий пресс-папье с промокашкой и коробок
для спичек. Дагерротип. Расчесанные на пробор
волосы предка. Бородка клином, торчащая вбок.

Рядом с диваном пёс вытянул лапы вперед,
закрыл глаза, узкую морду положил между лап.
На кухне радиоточка славит советский народ.
Репродукция из «Огонька». Ге. «Христос и Пилат».

Пилат освещён. Христос, как известно, в тени.
«Что есть истина?». День весенний хорош.
Дети галдят во дворе, похоже – «Распни, распни!»,
а может быть, что-то другое. Из комнаты не разберешь.

 

* *
*

Говорят, двери Ада запираются изнутри,
ты стоишь на площадке, давишь пальцем звонок,
не отпирают, нет никого, слезы утри,
ленту расправь, к стене прислони венок.

Но вот за дверью шаги, поворачивается замок.

Не молись за Ирода. Богородица не велит.
Не клянись крестом, мяса не ешь постом,
не стой под грузом, живи здесь и теперь.

Трехглавый Кербер припадает к земле, скулит,
стелется, взвизгивает, виляет змеиным хвостом,
подпрыгивает, в щеку лижет, значит, узнал, зверь!

Ты входишь внутрь, за собой запирая дверь.

 

* *

*

У церкви — невесты Христовой много земных женихов. Пример
афоризмов Гурия. Он думал о том, как Христос вернется во всей
славе своей, и на ум приходила не Библия, а Гомер,
на Итаку безвестно вернувшийся Одиссей.

А Церковь уже не невеста — а Пенелопа, жена,
окруженная выродками, возжаждавшими осквернить
блаженное тело ея, их участь предрешена,
но вечность тянется медленно, как между пальцами нить.

Стрекочет прялка, крутится колесо, пока
незваные гости, не в силах согнуть Одиссеев лук,
отрыгивают, мочатся, почесывают бока,
рвут мясо руками, не омывая рук.

Но вот Христос-Одиссей является посреди
обожравшихся, пьяных, валяющихся на полу,
и Церковь-жена возгласит: Муж! Приди и суди!
Лук согни, натяни тетиву и приладь стрелу!

И молнии, стрелы Господни, посыплются на города,
и потоки, слезы невинных, захлестнут с головой
мучителей, лицемеров, доносчиков, без следа
смоют землю твою и народ нечестивый твой.

И меня самого — думает Гурий — вряд ли Он пощадит,
вот если б погиб молодым, была бы надежда спастись.

Но в монастырском саду, где владыка за чаем сидит,
трудно все это представить. Забудь и перекрестись.

(ИЗ ЦИКЛА «В ДУХЕ И ИСТИНЕ»)

 

 

НАКАЗАНИЕ

Все звери когда-то были людьми, но потом
все согрешили - сами тому виной.
И Бог наслал на всех людей всемирный потоп,
и всех бывших людей по паре вывез в ковчеге Ной.

Каждый из них был порочен, блудлив и лжив.
Ослушанье и грех никогда не приводят к добру.
Все они провинились и, согрешив,
на глаза попались Господу и святому Петру.

И их превратили - каждого за свой грех -
кого в вола - пахали на нем, кого в коня - били плетьми.
А тех людей, кто провинился более всех,
Бог в наказание так и оставил людьми.

 

 

* * * *

 

Услыши мя, Боже, спасителю мой,
Упование всех концов земли,
И сущих в море далече.

Земли, оказавшейся могилой или тюрьмой,
Земли, которую воины унесли,
Подставив бронированные плечи.

Прямоугольной земли, где краеугольных камней
Вдвое больше, чем углов у монументальных построек.
В огненной колеснице Илия скачет над ней,
Наблюдая гонки римских квадриг и российских троек.

Упованье земли, как в оправу, заключенной в мировой океан
Из бутылочного стекла. В толще недвижимой, влажной,
Что твой кузнечик в смоле, огромный Левиафан
Замер навек над бездной многоэтажной.

Увенчанные крестами купола огромных медуз.
Как Россия - Сибирью, мир прирастает адом.
Бездна бездну зовет и заключает союз.
Львы пасутся с волами. Господь управляет стадом.

Два светила ходят кругами, окруженные тьмой:
Для управления днем и управления ночью.
Услыши мя, Господи! Боже, спасителю мой,
Твой мир прекрасен. Я видел это воочью.


"Контрабанда": Борис, как вы пришли в Церковь? Насколько для вас быть с Богом и быть в Церкви — одно и то же?


Борис Херсонский: Мне было лет семнадцать, когда я понял, что предлагаемая нам, студентам, на семинарах по марксистской философии картина мира абсурдна. Представить себе мир без единого организующего начала, мир, лишенный Духа, я просто не мог. И быть равнодушным к Тому, кто создал мир, для меня тоже было невозможно... Я вырос в еврейской семье, абсолютно лишенной какой-либо религиозной и национальной традиции. Мир моих увлечений был в то время полностью завязан на русской культуре — я любил русскую поэзию, в том числе и поэзию восемнадцатого века, читал переложения псалмов и оды Ломоносова, оду «Бог» Державина знал наизусть. Русские духовные композиторы — Бортнянский, Березовский, Ведель, Дехтярев — были моими любимыми, после Баха. «Всенощная» Рахманинова произвела на меня огромное впечатление. Русская иконопись также находилась (да и находится) в самом центре моих увлечений. Куда же мне было идти, как не в русскую православную Церковь?

Евангелие я прочел в те же годы, легко и естественно принял его. Читал я и атеистическую литературу, и то отвращение, которое я испытал при этом, лишь помогло мне выбрать путь.

К еврейской традиции я начал проявлять интерес много позднее, сегодня я много о ней знаю. И все же сердце мое принадлежит русской христианской культуре. Хотя и напряжение веры, восторженное отношение к Церкви, слепота в отношении очевидного несоответствия некоторых реалий церковной жизни идеалам христианства — давно позади. Иногда мне жаль прошлой моей слепоты... Но жизнь не оставила мне шансов.


"Контрабанда": Приходя в Церковь, мы приходим не на пустое место — мы приходим туда, где учимся жить в любви не только с Богом, но и с ближними. Скажите, кто те люди, в лице которых вы наиболее ярко увидели свет Христов?


Борис Херсонский: Мне повезло. Я попал в окружение людей чрезвычайно интеллигентных, сохранивших веру с детства, все они были старше меня на много лет и некоторые из них вернулись в СССР из эмиграции после войны — со всеми вытекающими последствиями. Галина Николаевна Кузнецова, Николай Алексеевич Полторацкий, бывший в свое время председателем Фотиева братства в Париже и ученым секретарем Николая Бердяева. Моим крестным отцом стал Николай Георгиевич Вирановский, регент митрополичьего хора и церковный композитор, сын царского генерала. Многолетняя дружба связывала меня с его сыном, профессором одесской консерватории Георгием, Жоржем, как мы его называли. Все они, кроме Жоржа, давно уже «на том берегу реки». Вечная память!

Иначе складывались мои отношения с пришедшими в Церковь сверстниками. Наиболее близкие мои друзья по разным причинам один за другим покинули Церковь. Оставшиеся отличались радикализмом. Разговоры о том, что Александр Пушкин и Михаил Лермонтов горят в аду, монархические убеждения, церковный антииудаизм-антисемитизм, убежденность в истинности «кровавого навета» и жидомасонского заговора, подозрительность в отношении меня как агента масонов в Церкви...


"Контрабанда": В 90-е годы во взгляде православных церковных людей на советское прошлое преобладала тональность облегчения: мы вышли из египетского атеистического плена, из периода гонений, впереди — светлое будущее... Сегодня, напротив, отчетливо бывает слышима тональность ностальгии: да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя, во времена воинствующего атеизма в Церкви были истинно верующие, стойкие к испытаниям, таких нынче не встретишь... Вы — человек, имеющий возможность сравнить две эпохи (опыт жизни Церкви при советской власти замечательно отражен вами в цикле стихов «В духе и истине» и ее герое — митрополите Гурии). В самом ли деле настолько сильно различие в церковной атмосфере нынешней — и сравнительно не столь давнего прошлого, в атмосфере — и в людях? Что вас радует и, напротив, вызывает неприятие в современной церковной жизни?


Борис Херсонский: Да, перемены накануне празднования тысячелетия крещения Руси вызвали у меня, как и у всех моих друзей, прилив энтузиазма. Я начал преподавать в воскресной школе основы православного богослужения. Преподавал Закон Божий в школе, где учились мои дети. Был страшно удивлен, когда понял, что многим родителям соучеников моей дочери не нравится эта практика. Кто-то вообще хотел, чтобы дети не имели никакого отношения к религии, кто-то хотел воспитывать ребенка в еврейской традиции, кто-то принадлежал к баптистам и не хотел, чтобы дети получали воспитание в православном духе. Это мое удивление и наивность сейчас вызывает у меня улыбку. Я ведь очень многое знал о теневой стороне церковной жизни. Слишком многое. Как я мог, скажем, согласиться вести концерты православной музыки в одесской филармонии? Неужели не мог понять, что у публики мой внешний вид будет вызывать раздражение? Должен был понимать, но, как это бывает, предпочел отбросить это понимание в сторону.

Разочаровывает ли меня современное состояние Церкви? И да, и нет. Прежде всего — я не идеализировал советский период. Мои знакомые священники откровенно рассказывали мне о том, что им приходится писать отчеты в КГБ. Никто и не думал отрицать того, что некоторые священники просто не верят в Бога, а «работают» по совсем иным причинам. Невозможность почтить память новомучеников, молчание Церкви о страданиях верующих, раболепное прославление режима... Все это я видел. Но в те времена мы понимали, что у Церкви нет иного способа выживания. О катакомбной Церкви как о реальности мы услышали уже в разгар перестройки. Все это отражено в цикле стихотворений «В духе и истине»

Разочарование приносит то, что, получив свободу, Церковь потянулась к власти, часто бывает неразборчива в выборе спонсоров... Да, симфония Государства и Церкви не удалась. Звук глухой, ноты - фальшивы. И другого варианта сочетания веры и власти, вероятно, не бывает. Вероятно, нельзя служить одновременно Вере и Власти, как нельзя служить Богу и Мамоне...
Но в этом каждый убеждается на своем опыте, какое место в мире или в клире он бы ни занимал. Ну, что об этом говорить! Грехи и злоупотребления бывают во все времена, что тогда, что теперь, ведь Церковь состоит из людей. Мне, например, все равно, какие часы носит Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл. Я вообще мало что понимаю в хронометрах, их производителях и продажной стоимости. Слово "Брегет" для меня из "Евгения Онегина", а не из ценника элитных часов.
Но вот что мне интересно: понимают ли те, кто развернул кампанию против Патриарха, что его облачение, панагия, митра и проч. стоит гораздо дороже швейцарского хронометра? А некоторые иконы из московских соборов стоят еще дороже, чем все патриаршее облачение . Несоизмеримо дороже. И что наша совесть и наша любовь - стоят дороже и часов Патриарха, и его панагий, и всех сокровищ из церквей России.


"Контрабанда": Прочитав несколько лет назад вашу книгу «Семейный архив», в цикле стихов которой вы касаетесь истории и своей семьи, и еврейства в России, и истории нашей многострадальной Родины, а затем - и другие стихи, я сказал себе: вот редкий случай — поэт, искренне и глубоко интересующийся, даже болеющий, не только собой, но и другими людьми. Думаю, не ошибусь, если предположу, что душеведение — общая сфера приложения интереса для вас и как для поэта, и как для врача-психиатра. Как вы стали врачом? Опыт жизни во Христе — в чем он помогает вам помогать больному? И какое место в отношениях пациента и Херсонского-врача занимает Херсонский-поэт?


Борис Херсонский: Вы правы: я много пишу о других (впрочем, может ли человек писать не о себе, даже когда он пишет о других?). Интересом к чувствам и мыслям, к биографиям других людей я частично обязан своей профессии. Наиболее жесткие мои критики называют меня пишущим психиатром. Но я совершенно на это не обижаюсь. Моя врачебная специальность всегда была для меня интересной, мне никогда не было скучно. И я не тяготился своей работой. Иное дело — преподавание. Руководство созданной мною кафедрой все более разочаровывает меня — но это уже иная история.

Профессия не могла не оказать влияния на тематику некоторых моих стихотворений. А вот обратное влияние... Нет, нет. И еще раз — нет. Я не хочу быть поэтом для своих пациентов. До самого последнего времени почти никто, кроме ближайших друзей, не знал в Одессе о моей поэтической ипостаси. Даже тогда, когда я начал довольно широко печататься... Поэзию читают мало, и поэтические увлечения легко сохранить в относительной тайне. В последние годы скрывать очевидное уже невозможно, и это мешает.


"Контрабанда": Еще один вопрос, обращенный к Херсонскому-психиатру: в устах верующих, комментирующих события в России и на Украине последнего времени (имею в виду бурление медиа- и интернет-страстей вокруг отношений Церкви и общества, случаи осквернения храмов и поклонных крестов), нередко звучит слово «беснование», слово-диагноз. В какой мере вы, практикующий психиатр и верующий человек, понимающий реалии духовной жизни, согласны с этим диагнозом? Что вообще происходит в этом плане с современными людьми?


Борис Херсонский: Предпочитаю рассматривать в данном контексте слово «беснование» все-таки как метафору. Проблема одержимости, ее соотношения с психическими заболеваниями «по плоти» весьма сложна. Мой знакомый иеромонах-экзорцист говорил мне, что на его вычитках настоящих одержимых практически нет, преобладают кликуши, соревнующиеся между собой в том, кто «бесноватее». Королева безобразия — все равно королева, говорил психолог Альфред Адлер.

То, о чем вы спрашиваете, — смесь эпатажа, стремления привлечь к себе внимание, сделать в известном смысле карьеру, даже ценой судебных преследований. Сплясать в храме Христа-Спасителя и получить два года лишения свободы — жестокий урок. Но как бы иначе девушки из панк-группы привлекли внимание всего мира? Могли бы они рассчитывать, что Европарламент выдвинет их ни больше ни меньше как на премию Сахарова? Чрезмерно наказание, но чрезмерны и дивиденды. Но нельзя не отметить, что в этих акциях есть и протест против чрезмерного влияния Церкви на светскую жизнь, резкую экспансию... Многие остаются атеистами и возмущены тем, что их права нарушаются. Впрочем, я бы на месте моих друзей-атеистов вспоминал бы чаще, как нарушались права верующих еще совсем недавно.

Приходится признать, что роман интеллигенции с церковью, похоже, завершился, при этом далеко не так, как завершаются отношения возлюбленных, охладевших друг к другу. Чего нет, так это охлаждения: от любви до ненависти один шаг, и этот шаг сделан. Вчерашних возлюбленных трясет, каждого от своего: кого от антиклерикализма, кого от антиинтеллектуализма. Этот жар говорит о измене и обманутых надеждах.
Недавно пришлось прочесть, что интеллигенция не смогла перенести массового прихода в Церковь простых людей в девяностые годы. А вот это как раз и ложь: а с кем же рядом, как не с простыми людьми, пожилыми женщинами по преимуществу, стояли интеллигенты в храмах в тяжелые годы?
Нет, не простые верующие отвратили интеллектуалов от Церкви. А вот братки с бритыми затылками и свечами в руках и чиновники на клиросе в пасхальные дни - иное дело. Особенно чиновники, вчерашние гонители, а ныне - самые желанные прихожане, а также деловые люди, присутствующие в Церкви не столько духовно, сколько финансово.
Вернувшись домой, интеллигенция неожиданно обнаружила Возлюбленную в объятиях своего врага - государства, и этой-то измены и не простили Возлюбленной ни либеральные интеллигенты, ни православные радикалы. Они поняли, что по-настоящему Церковь любила гонящее ее Государство и ждала первого знака, чтобы вернуться к несбыточной византийской мечте - симфонии духовной и светской власти. Вчерашняя опора Церкви - радикалы и интеллигенты были забыты и отвергнуты.
Теперь они мстят, каждый по-своему...

 

"Контрабанда": Евангельский талант — или искушение демонической духовностью... Откуда в человеке поэтический дар? Ваш взгляд на природу поэзии.


Борис Херсонский: Смесь первого и второго. Мы знаем о том, кто зарыл талант в землю. А вот те, кто пустил деньги в оборот и нажил на один талант, скажем, десять... Во что были вложены деньги? Как получена прибыль? Иными словами — дар Божий может быть употреблен как во благо, так и во зло.


"Контрабанда": Что вы любили читать в детстве и в юности? Кто с младых лет оказал на вас влияние как на поэта?


Борис Херсонский: Разумеется русская классическая поэзия восемнадцатого-девятнадцатого века. Позднее — серебряный век, затем — Бродский и его современники. Сейчас чаще всего перечитываю стихи Державина, Ломоносова, Пушкина, Тютчева, Мандельштама. Много читаю своих современников и друзей.


"Контрабанда": В предисловии к замечательной книге Оливера Сакса «Человек, который принял жену за шляпу» (напомним читателю: эта книга, в которой автор, известный американский нейропсихолог, делится с читателем случаями из своей врачебной практики, рассуждает об истоках душевной болезни и философски осмысляет важнейшие вопросы бытия человеческого, вышла в русском переводе в 2006 году, Борис Херсонский — научный редактор издания) вы, говоря о другой книге Сакса, «Пробуждение», и о том, что по ней была написана опера, пишете: «Думаю, сюжет привлек композитора не столько тем, что главный герой — известный музыкант. Музыка присутствует в самой книге — ритм и, если хотите, мелодия. Читатель уловит ее так же, как герой, прислушиваясь к шуму на улице, улавливал в нем некую симфонию». Скажите, в какой мере можно говорить о такой же органичности присутствия христианства (евангельские образы и евангельский дух, церковные реалии, догматические вопросы Церкви) в поэзии — вообще и в вашей в частности?


Борис Херсонский: В моей — несомненно. Как и в вашей. Или в поэзии Олеси Николаевой. Все, кто погружен в мир Евангелия, религиозной философии, кто в какой-то степени живет по церковному календарю, любит церковное пение, просто не могут не вплетать это в свое творчество. Как-то редактор журнала «Арион», кстати, впервые когда-то меня напечатавший, сказал в своем интервью, что я не выражаю религиозные чувства, а просто использую христианскую тематику в своей работе. И это всерьез меня задело.


"Контрабанда": Духовная поэзия — что вы подразумеваете под этими словами, существует ли такая поэзия в нынешнем русскоязычном пространстве?


Борис Херсонский: Здесь важный вопрос: а может ли истинная поэзия не быть духовной? Пастернак считал, что нет. Как-то в нашем разговоре с Олесей Николаевой она выразила ту же мысль. Я бы добавил, что религиозная тематика и сюжеты в поэзии и духовность — вещи не совпадающие. Для духовной поэзии немыслимо отсутствие внутреннего огня. «Не горело ли сердце наше?» — говорят путники, шедшие в Эммаус, после того как Воскресший явился им. Поздравление духовному отцу с юбилеем, выраженное в стихах, не есть не только духовная поэзия, но и поэзия вообще. Хоть и дело благочестивое, конечно. Человек, пишущий духовную поэзию, может быть атеистом. И я знаю таких.


"Контрабанда": В вашем творческом активе — замечательные переложения библейской поэзии, в частности псалмов. Что дала вам эта работа, что ее плоды могут дать читателю, и без того, казалось бы, знающему псалмы в разных изложениях?


Борис Херсонский: Когда что-то пишешь, об интересах читателей не думаешь, увы, — дело сугубо эгоистичное. Я готов сказать, что мои переложения вообще могут ничего не дать читателю, прежде всего потому, что не будут прочитаны. Но если будут — может, они пробудят в читателе «чувства добрые»... Не знаю. Мне самому библейские переложения (я не говорю сейчас о стихотворных, рифмованных текстах) дали очень много. Наверное, это был лучший способ понять дух библейской поэзии. Я изучил библейскую поэтику, и для текстов, которые я пишу свободным стихом, это изучение стало определяющим. Книга «Семейный архив» никогда не была бы написана, если бы не предшествующая работа над текстами псалмов.


"Контрабанда": которых одни доказывают, что словесность русская больна и уже в параличе, а то и при смерти, другие — что она переживает расцвет и как никогда плодоносит талантливыми авторами, третьи сетуют на то, что в эпоху торжества визуальных видов искусства никто не читает стихов, а четвертые, напротив, констатируют всплеск спроса на поэтическое слово у российских читателей... Испортили или улучшили (или сделали что-то третье), на ваш взгляд, творческий процесс компьютерные технологии? Какую печать на поэзию наложило наше время, когда и талант, и графоман бытуют в общем интернет-пространстве, в котором так легко затеряться, когда можно свои стихи выставлять «с пылу с жару» на портале «Стихи.ру» и в блогах и тут же получать на них читательские отклики? Как вы вообще смотрите на состояние современной русской поэзии?


Борис Херсонский: Это расцвет в безвоздушном пространстве. Поэзия становится «вещью в себе», а ведь была «вещью для других». Тиражи даже лучших поэтических книг ничтожны — пятьсот, тысяча экземпляров... Двухтомник Бродского в большой серии «Библиотеки поэта» издан тиражом полторы тысячи экземпляров — это на весь-то русскоязычный мир! И тираж, насколько я понимаю, не раскуплен. А ведь это первое научно подготовленное издание стихов великого поэта! На что же жаловаться нам, грешным? Вслед за читателем из нашей жизни стремительно уходит тройка: редактор, корректор, критик. Мы можем говорить о поэтическом сообществе, где каждый и швец, и жнец, и в дуду игрец. Критики — сами поэты, редакторы — сами поэты... Мне известны три поэтических журнала: «Арион» — редактор Алексей Алёхин, поэт, «Воздух» — редактор Дмитрий Кузьмин, поэт и переводчик, «Интерпоэзия» — редактор Андрей Грицман, поэт и переводчик. Совмещение этих ролей, несомненно, порождает конфликт интересов. Но — ничего не поделаешь. Если поэты перестанут писать критические статьи, то кто же тогда?

Слово «куратор» меня раздражает. Так назывался офицер КГБ, приставленный к какому-либо учреждению. Даже оперный театр имел куратора. И психбольница, в которой я работал, тоже. Но это слово имеет и медицинское значение: все врачи исцеляют, лечат, то есть по-латыни «курируют». Курация больных — неотъемлемая часть обучения медицине. Применение слова «куратор» по отношению к литпроцессу означает, что липроцесс болен или неблагонадежен. Что ж, и то и другое — правда. На практике некоторые кураторы мне очень симпатичны, и я им благодарен. Дмитрий Кузьмин, Данила Файзов, Юрий Цветков... есть еще несколько имен. Но есть и совершенно невозможные личности, успешно манипулирующие литпроцессом.

Интернет сам по себе не добро и не зло. Для меня это важнейшее средство диалога с читателями и друзьями, не только «френдами». На поля «Стихиры», как правило, не заглядываю, хотя и там бывают хорошие авторы. Но они теряются в море самой низкопробной графомании...


"Контрабанда": Представим себе представителя племени младого — начинающего стихописца, нуждающегося в вашем совете, делать бы жизнь с кого: на какие тексты, на каких современных авторов вы бы обратили его внимание в первую очередь?


Борис Херсонский: Я начинал в литературной студии Юрия Михайлика — его мало кто помнит, а ведь он прекрасный поэт! И ценитель стихов с чутким ухом. Как поэт он созрел поздно, но вот как ценитель поэзии он был хорош и в молодые годы. Так вот, если ты хотел поступить в студию, ты должен был прочесть пять своих стихотворений, после чего голосовали все члены студии. Если бы я вел литературную студию сейчас, я просил бы новичка прочесть пять чужих стихотворений наизусть и делал бы вывод на основании вкусов пришедшего. Умение говорить без умения слушать стоит немного. Недавно ко мне пришла девушка со своими стихами — не без искры Божьей, но крайне неумелыми. Оказалось, что она вообще не читает стихов, имен современных поэтов не знает, а прочесть наизусть не может ничего... Поэты моего поколения могут читать стихи наизусть часами. На необходимость самому читать и чему-то учиться я обратил бы внимание начинающего в первую очередь. Однажды я пытался поговорить в этом ключе с молодой поэтессой. В ответ услышал, что я совок с тоталитарным (!) мышлением, как и все поэты моего поколения... Я в принципе сейчас стараюсь никому советов не давать. Если вижу талантливого поэта — подставляю плечо. И это бывает полезно.

Дополнительная информация