КОНТРАБАНДА || журнал • новости • интернет-радио. - Книга отражений. «Другие барабаны» Лены Элтанг через «Письмовник» Михаила Шишкина

Искать

Книга отражений. «Другие барабаны» Лены Элтанг через «Письмовник» Михаила Шишкина

15.03.2013 19:41, Литература: рецензии


Дарья
Кожанова

«Другие барабаны» Лены Элтанг можно охарактеризовать, перефразируя цитату из романа. Есть книги, которые «принимают тебя, словно илистое дно в реке: немного скользко, но мягко и тепло ступням», есть другие, где «везде чувствуешь свои деревянные пятки». Читая же эту, как будто идешь по шуршащим осенним листьям (не тем ли, что опадают с «каменных кленов»?).  Каждая фраза отдается хрустом: аллюзии, реминисценции, параллели, мозг непрерывно работает то как «Google», то, как генератор, а повествование гонит и гонит вперед, расширяясь всё новыми контекстами.

 

Художественный мир в романе оказывается лишь составной частью пестрой мозаики, изразцов азулейжу (их реставрировал главный герой Костас Кайрис на своем первом рабочем месте в Лиссабоне), имя которым – мировая культура. Нет отклонения вектора в какую-то определенную сторону: Запад или Восток, прошлое или современное, она проявляет себя на всех возможных уровнях, во всеохватном диапазоне от древнекитайских притч до «Гражданина Кейна», в синтезе всех видов искусства: литература, живопись, музыка, кино.

Неудивительно, что «Другие барабаны» следует «читать» всеми органами чувств, как, например, этот отрывок: «Запах копченостей на рынке, пыльный, мучной запах папье-маше, и простудный запах мякоти алоэ, прикосновение шарфа в обледенелых катышках, когда дышишь в него на январской улице, хруст каштановой скорлупы под ногами, и еще мучительный запах тока, когда лижешь кисловатую батарейку, и еще — как пахнет в пригородном поезде, ржавчиной и теплым паром». Два противоположных полюса восприятия в книге: Литва, родина Кайриса, и Португалия, где проходит основная часть действия. «Лимонная» Литва, бедная, бледная, холодная и размытая от дождя. В её пространстве – одни призрачные фигуры: бабушка Йоле, мать Юдита, школьный друг Лютас («довольно бледный от природы, в ноябре он становился перламутровым, будто изнанка морской раковины»). Локационное воплощение Литвы - полуразрушенная избушка на хуторе в Друскениках с заброшенным больным садом, не идущая ни в какое сравнение с домом на Терейро до Паго. Это дом-лабиринт (к слову о «тавромахии»), таинственная, пропитанная символами «терра инкогнита», сверхбытовой герой романа, который собирает вокруг себя персонажей, насыщая их собой, и в то же время поглощает их своей силой.

Португалия в «Других барабанах»– это не столько традиционный «южный колорит», сколько микс, разноцветный пазл, в сочетании с эклектическим наполнением романа. Португальцев, с которыми общается Костас, можно пересчитать по пальцам – мрачный, «баскервилльского» типа Фабиу Брага и тюремщик Пруэнса. Национальная палитра не менее разнообразна, чем цветовая – немец Лилиенталь, испанка Додо, венгр Ласло, серб Душан, индианка Олуша, датчанка (или датчанин?) Хенриетта. Плюс ко всему – сестра Костаса Агне, ударившаяся в африканские мистические учения.

Смешно было бы считать такой коктейль торжеством «мульти-культи» на европейских просторах. Проблема культуры, а точнее – культурной идентичности, поставлена ребром, и об этом говорила Элтанг в одном из своих интервью (на «Радио свобода», «Поверх барьеров», 04.04. 2012 г.) – «сейчас  во многих  полиэтнических обществах появляются люди, у которых проблемы со своей идентификацией». Литовец с примесью еврейской и польской крови, пишущий в Португалии на русском, вряд ли будет аттестовать себя на манер классика: «Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски» - с гармоническим чувством. Чужая реальность пропущена через себя и освоена, но в конечном счете новая страна – это, как писал Бродский, «лишь продолжение пространства», несостоявшееся преодоление которого – в мечтательном устремлении на остров Исабель, где можно «ходить вдоль рифа» или «сидеть на краю кратера и просто смотреть вниз». Космополитизм оборачивается беспокойным странничеством и внутренней неустроенностью (в случае Костаса, а не вальяжно-равнодушного Лютаса), а многогранная эрудиция  - необязательным бременем. Культуроцентричное мировосприятие Костаса – это не трогательное и печальное «я закрыл «Илиаду» и сел у окна» и не мандельштамовская опьяняющая «глубокая радость повторенья», а нерв, порыв и ирония, в том числе и над самим собой.

«Вот и возникают, - продолжает Элтанг, - свои персональные мифологии и идеологии, которые ты не сразу можешь отнести к каким-то определенным культурным  историческим системам». Ответ на выталкивающую силу действительности – когда эрудиция становится спасением, а ты и твоя реальность обретают себя через миф. Самое простое, что поддается мифологизации – это семья и родственники, «два смелых мифических деда — виленский еврей Кайрис и поляк Конопка», две потусторонние фигуры, второй даже в большей степени, с его подарками, отправленными из города, названия которого Костас так до сих пор и не узнал. Пунктирные воспоминания способствуют дымчатой власти мифа, и постепенно в область преданий уходят родина, годы учебы в Тарту, а близкие когда-то люди превращаются в мифологических персонажей – первая жена-эстонка Ханна с полосатыми гольфами до колен, кукольная рукодельница Габия, смуглая и пушистая Зоя Брага. Миф дает опору, но шаткую: начинаешь сомневаться, существует ли это на самом деле или всё это тень или фантазия? О трех своих возлюбленных Костас говорит: «Выходит, что на деле у меня была одна женщина… и это еще не все, иногда мне кажется, что вы — все трое — умерли».

Кайрис напоминает человека, идущего по коридору, который держится за стены обеими руками, чтобы не упасть – так и он, при каждом своем шаге опирается на миф (индейский, австралийский, валлийский – неважно) или на другой культурный «код»: аналогию, цитату. Недоучившийся Костас получает от своего создателя огромный «бэкграунд» (вопрос: когда он, между своими перемещениями и случайными заработками успел прочитать столько книг, едва ли не на уровне университетского преподавателя?). Элтанг, как поэты-александрийцы, от страницы к странице насыщает свой роман «ученостью», мифологией и символикой, делая его«вкусным» (в плане интеллектуальности),но тягучим, вязким для «обыденного» процесса чтения, когда хочется просто наслаждаться, а не филологически вгрызаться в текст. На это указывала в своей рецензии на «Другие барабаны» Екатерина Ратникова: «Читая сложный, густой текст, продираясь сквозь лес аллюзий, выхватывая цитаты и вспоминая их первоисточники, все время ловишь себя на мысли, что хочешь (и не можешь!) понять позицию автора» («Октябрь», № 8, 2012 год).

Всё усложняет и композиционная структура романа: запутанная (детективная) линия сюжета, перетасованные между собой ретроспективные отрывки – мгновенное переключение от одной истории к другой, требующее «компьютерной» работы головы. Эта выверенная механическая конструкция сначала вызывает восхищение, нокогда вкручен последний винтик и всё проясняется, то неприятно разочаровывает. Организованное, как тотализатор, и разыгранное, как пьеса, от начала до конца заключение Костаса напоминает об американских фильмах с загадочными тайными обществами, которые управляют человеческими судьбами, а резкий парадоксальный поворот (и в целом «математическое» построение романа) – конечно, о Набокове. «Театральность» этой авантюры тоже набоковская, но финальное падение декораций мало похоже на завершение «Приглашения на казнь». От оригинальности и филигранной работы – один шаг до ощущения искусственности, и в случае «Других барабанов» («берегов»?) склоняешься скорее ко второму, чем к первому.

Обратная ситуация – с книгой другого автора, принадлежащего к той же категории «эстетов» (см. статью Натальи Ивановой, «Знамя», № 9, 2012 г.), лидера и лауреата Михаила Шишкина. Он и Лена Элтанг действуют в одной и той же системе координат, что касается и традиции (Набоков, Саша Соколов). В слове «эстет» есть что-то прохладное и суховатое (ассоциация: свежевыбритые щеки с «фиалковым» одеколоном, крахмальные воротнички и брют), но мир «Письмовника» не таков. Не изощренное «эстетство», а ясная и чистая «эстетика», что значит – красота, свет, гармония. Об этом так хорошо сказал Сергей Оробий: «прекрасное становится формой познания» (НЛО, № 118, 2012 год). В романе Шишкина, казалось бы, есть всё то же, что и у Элтанг: многоуровневое композиционное построение (в «Письмовнике» даже сложнее - переписка в нем двусторонняя), обширные ретроспекции, недосказанность концовки. Но ему не нужны ни «ученые» нагромождения аллюзий, ни вскрытые, как вены, «шахматные» сюжетные ходы. Шишкин отступает от набоковской позиции автора - «диктатора», которой придерживается Элтанг, навязывая свою эрудицию и постмодернистское, «цитатное»восприятие реальности не только главному герою, но и большинству других персонажей: Лютасу, Лилиенталю, Зое Брага (недостаточно количество реминисценций в речи может быть удачно компенсировано филологически обработанными сравнениями или оборотами). Разные герои говорят словно в унисон – и точно такую же ноту слышишь, когда читаешь интервью самой Элтанг! В «Письмовнике» филигранная работа тщательно спрятана: автор незаметно отступает, растворяется в волшебном двухголосии, не в нагнетенном ироничном разладе, а в пастернаковском лирическом вздохе и щебете, от которого кружится голова («ты в ветре, веткой пробующем…»). Книга - воспоминание о первой любви – такой она и должна быть (отдельные страницы, кстати, напоминают и о Набокове, о его «Машеньке»).

Но всё-таки романы Элтанг и Шишкина не надуманно поставлены в один ряд. При всем различии восприятия мира в обоих случаях оно пластичное, акмеистическое. Маленькие детали, как бусины, разбросанные по столу, а быт - «пазл, находящийся в движении, так что преступления и наказания пересыпаются в нем, как стекляшки в калейдоскопе»
Две категории прочно связывают «Другие барабаны» и «Письмовник» - это память и слово, одна из которых реализуется через другую. В сущности, обращение к кому-то – это всего лишь предлог («не знаю, когда получится отправить это письмо, но все равно пишу»): с женой Ханной Костас уже давно потерял связь, а Саша продолжает писать Володе, хотя прошло уже много лет (и его уже нет в живых). Форма письма становится той точкой опорой, с помощью которой можно перевернуть Землю – иначе говоря, изменить законы Времени: не только «остановить мгновение» и заново пережить прошлое, но и утвердится в настоящем и обрести надежду в будущем. Дневник превращается в подобие ролевой игры. Реальность, перекодированная в виде букв и записанная на пленку памяти (как будто с отставанием на шаг назад), делается более ощутимой, чем когда она воспринимается здесь и сейчас, в своем истинном облике. «Только слова как-то оправдывают существование сущего, придают смысл минутному, делают ненастоящее — настоящим, меня — мной», - с этими словами Володи мог бы согласиться и Костас. Оба героя пишут – не только письма, но и произведения, про Костаса мы даже знаем, что у него был незаконченный роман, черновик которого он отдавал Зое. Это выглядит как оптическая иллюзия: в тексте нет отрывков его произведения, но оно автоматически накладывается на это письмо, в свою очередь, превращая его в роман (хотя герой говорит: «Даже то, что я пишу сейчас, наполняя чертову ручку своей загустевшей от бетонного холода кровью, это не повесть временных лет и даже не плутовской роман»), а роман – в жизнь.

У Костаса, как мы помним, уже есть один инструмент растворения действительности (или растворения в ней) – культура. Но намного ли «логос» надежней мифологемы?  Слова обманывают Володю: он верил, что они – это его «тело, когда его нет», но в итоге сжигает всё написанное («Я должен был доказать, что существую сам по себе, без слов….»), и черновики романа Костаса оказываются удаленными с компьютера вместе с другими файлами. Что же с письмом, этим проекционным продолжением действительности, как предполагаемое действие картины за рамой? Володя погибает, но письма героев чередуются от начала до конца – значит, онотчастижив, слово и память доказывают это.

Костас заканчивает седьмую главу, лихо (по-набоковски) переписывая реальность: «…Я сделал Лютаса зачинщиком этой истории и даже убил его в седьмой главе», но вместо дома – пепел, попытка «перестать говорить о прошлом и приняться за будущее»провалилась, и «умирающая» батарея скоро сядет – фактически это равно окончательному концу (глупость! – как забытый ключ в финале «Дара»). Письмо=жизнь Володи завершены, пройдя одно и то же русло («Уставшая рука спешит и медлит, выводя напоследок: счастлив бысть корабль, переплывши пучину морскую, так и писец книгу свою»), а Костас так и не дописал восьмую главу, и мнимую развязку, думает он, придется уничтожить, и вокруг крутятся одни фантомы и иллюзии (тюрьма настоящая или нет?), так что единственным свидетельством собственного и мирового существования становится не вещь, а звук. Не «другие барабаны» - «бой к отступлению», а колокольчики, они, как сообщает пояснительная статья в конце книге, означают не только высшую мудрость, но и бездну, пустоту.

Дополнительная информация