Перед вами рассказ Натальи Пышняк – женщины, добравшейся на премьеру спектакля “Сердце” специально из Брюсселя (!) в инвалидном кресле (!!!). Согласитесь, это круто?

Часть 1. По горячим следам

Ну что, сбылась ещё одна мечта идиота.

Я смогла съездить на премьеру спектакля «Сердце», о котором мечтала с тех пор, как впервые услышала про эту задумку, как прочитала сценарий, как увидела репетиционные фото и видео и, как обычно, я этим заболела. И решила, что обязательно поеду на спектакль.

И вот мечта сбылась.

Когда спектакль закончился, я делилась своими впечатлениями со многими моими друзьями. И каждый раз повторяла, какой это успех. Да, это успех, безусловно, успех, но это гораздо больше, чем просто успех. Это триумф, на мой взгляд. Если сравнить этот спектакль с первым, с «Воздушным шаром», то это не просто шаг вперёд, это огромный скачок. И даже не просто вперёд, а, пожалуй, вверх и вперёд.

Итак, с чего начать? Мыслей дофига и больше. Впечатлений, наверное, ещё больше. Начну для начала с впечатлений, потому что это внешнее, это будет быстрее. И, наверное, всё-таки как-то проще.

Говоря о любом произведении искусства, что мы видим в самом начале, когда только-только-только начинаем знакомиться с ним? Всего лишь внешнюю сторону. Если это речь идёт о картине, мы видим, что на полотне нарисовано, там, Мона Лиза или явление Христа народу, и ничего больше. И если мы к этим полотнам никогда не вернёмся, наверное, только этим и ограничимся, то есть одним сюжетом. Если мы говорим о музыке, то мы слышим только какую-то последовательность звуков, и она нас как-то или задевает, или не очень. Если речь идёт о книге, лично я при первом прочтении в лучшем случае улавливаю только сюжет. 

В случае театрального спектакля, что мы видим — во всяком случае, что вижу я? Прежде всего, безусловно, актёрскую работу. Что я вижу ещё: работу художника, декорации. Это, пожалуй, всё, что я именно вижу. С этого я и начну свои заметки.

Итак, актёрская игра. Главный герой Мануэль в исполнении Алексея Патенкова. Это нечто совершенно блестящее и фееричное. И как же я была потрясена, когда после спектакля узнала, что для Алексея это его первая драматическая роль. Да, как актёр, он играл Мануэля. Но он и был им, жил им, он становился на сцене Мануэлем.

Ксюша Головина, исполняющая роль Анны Исабель просто потрясла меня. У этого персонажа нет ни одного слова. Ни единого. Она молчит. Ну как выразительно это молчание. Насколько проще играть, когда есть слова. Во всяком случае, мне это было бы гораздо проще — выражать себя как-то вербально, словесно. Тут ни одного слова. Только глаза. Но как много эти глаза мне сказали! И ведь это тоже её первая актёрская работа, и вообще первый её выход на сцену. Это феноменально!

Следующая актёрская работа. Саняжка Караковская, моя золотая девочка. Роль у неё совершенно крошечная, Девочка-революция, она всего три или четыре раза появляется на сцене. Это тоже её первый опыт как драматической актрисы. Я была крайне удивлена, когда после спектакля услыхала, что Саняга, солистка в течение уже нескольких лет группы «Твоё лето не будет прежним», боится сцены. При её таком успешном исполнительстве, каким она, на мой взгляд, блистает как певица. Она боится сцены? Какой же подвиг она совершила!

Ещё одна очень значительная часть спектакля, без которой он был бы, я даже не знаю, как сказать… лысым, голым? Это танцы в исполнении Карины.

Как вы знаете, я по возрасту без малого ровесник мамонтов. Но Айседору Дункан я не видела. Просто мы разные поколения, но её видел мой дед, и он рассказывал об этом не раз и не два. Поэтому, наверное, через его опыт какое-то впечатление и я о ней могу иметь. Тем более что именно о ней, о её существовании как танцовщицы, я узнала именно от него. Гораздо позже уже узнала о её взаимоотношениях с Есениным и всё прочее.

Увидев танцы Карины, у меня всё тут же кликнуло в голове: это же Айседора, Айседора Дункан! Как органично они вписываются в ткань спектакля и как они украшают его!

«Сердце», как и «Воздушный шар», спектакль музыкальный. Собственно, у театра «Происшествие» все спектакли таковые — и те, которые уже существуют, и те, которые только планируются. И поэтому неотъемлемой их частью являются музыканты и исполнители, которых мы видим на сцене. Они не просто нажимают на клавиши фортепиано, бренчат струнами на гитаре, дуют во флейту или стучат по барабанам, а закончив, рассеянно глядят по сторонам, в потолок или ковыряют в носу. Совсем нет. Они часть этого действия, часть представления, неотъемлемая его часть, без которой спектакль не состоится.

Теперь пару слов о том, чего мы не видим на сцене глазами, но без чего никакой спектакль не появляется на свет Божий. Это сначала работа авторов над сценарием и режиссера над его воплощением в реальность. Хэм, став Нобелевским лауреатом, давал много интервью, в одном из которых сравнил писательство с айсбергом: то, что видит читатель, это только одна восьмая часть его, а семь восьмых невидимы, но, если их не будет, не будет и литературного произведения, а будет просто какой-то набор слов. Этот принцип, имхо, применим не только к литературе, но и к режиссуре, да и к любому творчеству.

Режиссер Дима Урюпин поделился со мной, что чуть не до последнего момента, до прогона, сомневался, получится ли из всего этого вообще что-то путное, поэтому никого не приглашал на спектакль. А когда убедился, что да, все получилось, приглашать было поздно — полный аншлаг.

Часть 2. Будь проклят тот, кто души людей превращает в холодные трупы, или Que puta es la guerra!

Ну, если первая часть заголовка вполне себе понятна (песня Алексея Караковского “Двадцать два”, кто не в курсе), то вторая это цитата из «Колокола» Хэма. Думается, что такое la guerra, понятно всем, la puta же это, как теперь принято говорить, «женшина с низкой социальной ответственностью», на русском это слово звучит очень коротко и энергично и, выплевывая его, мы вкладываем в этот плевок все наше омерзение и отвращение.

К этим размышлениям меня привел спектакль Происшествие-театра «Сердце».

Любая война это la puta, просто по определению. Но гражданская – la puta не вдвойне и даже не в квадрате, а в энной степени. Потому что мать ее – революция – еще более великая шлюха. С чего она начинает? Вспомним Францию 1789 года, Россию 1917 или Испанию 1931, когда победила Республика. Первое, что она делает, это запрещает религию, хотя в советской, например, конституции была «гарантирована» свобода совести. А на деле же государственной религией стал воинствующий атеизм.

Казалось бы, религию могла заменить нравственность, но нифига! Становым хребтом последней является первая. Вот представим себе зеркало, которое висит на не вбитом в стенку гвозде. Зеркало — это нравственность, а гвоздь — религия. Что будет, если этот гвоздь из стены выдернуть? Зеркало упадет и разобьётся вдребезги. Именно это и происходило после революций: цельная нравственность разбивалась на кусочки, а потом была растоптана тысячами сапог до такой степени, что какие-то осколки просто растирались в пыль, какие-то были до того поцарапаны, что едва ли там можно было что-то рассмотреть, и только в некоторых можно было углядеть хоть что-то. Я гляжу в свой осколок и вижу свой кусочек нравственности, а он или она в своем видит свое. И кто же из нас прав? Или «лев»?

В уже упомянутом романе Хемингуэя старик Ансельмо (когда я впервые читала роман, он таки для меня и был стариком, а теперь я уже на пару лет его старше) говорит протагонисту Роберту Джордану примерно так: раз у нас теперь нет церкви, то вроде как и греха нет, значит и убивать можно. Я убивал и, наверное, еще буду убивать ради Республики, но я не люблю это делать. А вот Пабло любит.

И через несколько дней Роберт слышит от Пилар, как в их городе к власти пришли республиканцы во главе с ее мужчиной Пабло. И ладно бы, если б такое происходило в любом другом месте, а не в их родном городе, где все друг другу родственники знакомых и знакомые родственников, где в кабаке сидели все вместе за одним столом, попивая винцо, а по воскресениям вместе же ходили в церковь — и теперешние фалангисты и республиканцы.

Ну хорошо, республиканец Пабло, текущий момент и твое классовое чутье подсказывают тебе, что твоих врагов фалангистов надо уничтожить. Так поставь их всех к стенке, завяжи им глаза и расстреляй. Тебе жалко патронов? Поставь виселицы и перевешай. А что сделал ты? Построил своих соратников-республиканцев в две шеренги и приказал им цепами до смерти забивать прогоняемых сквозь строй фалангистов. И ты человек, Пабло, после этого? В тебе еще хоть капельку тлеет искра Божья, которую мы все несем в себе с рождения? Que puta es la guerra!

До начала спектакля был, как это положено, саундчек, и Леха Караковский с Олей спели песню «Скорбно Анастасия шла». Я ее знаю уже с десяток лет и слышала немереное количество раз, смотрела фильм по повести Попеску и прочитала саму книгу. Но когда Оля пропела слова: «Я устала от потерь, даже слез почти не стало», я не просто прослезилась, а просто самым натуральным образом расплакалась. Как же это страшно, когда уже нет слез и все глаза выплаканы! У Вертинского есть песенка про похороны цирковой балерины, которую любил клоун. Похороны окончены, все разошлись, а дальше:

«Вечерело, город ник
В темной судорожной тени.
Поднял клоун воротник
И, упавши на колени,
Вдруг завыл в тоске звериной…»

Враг рода человеческого сразу слышит такой вой и — вот он тут как тут, обнимает меня за плечи и ведет в ближайший магазин за пузырем, ласково нашептывая на ушко: «Я не дьявол, такового нет». Я покупаю бутылку, выпиваю ее до донышка и отрубаюсь. До завтра. А слез нет и назавтра, есть только тот же самый вой, и я снова спешу в магазин и заливаю винище в ту дыру, которая образовалась в моей душе, а потом опять, а потом снова…

Вместо того чтобы выть я могу по-звериному же зарычать, когда уже нет слез, и схватить ближайшие вилы, топор или дубину и начать крушить все вокруг, пока не рухну без сил, закрыв глаза. Но вот силы возвращаются, я открываю глаза и вижу, что рядом со мной догорает чей-то дом, вокруг меня лежат трупы убитых мною людей, я слышу хрипы умирающих и стоны раненных мною же людей. И как с этим мне жить дальше?! Que puta es la guerra!

Но есть и третий путь, когда слез уже не стало. Это упасть на колени и молиться до тех пор, пока они не появятся снова, но уже не те горькие, разъедающие не только глаза, но и саму душу слезы обиды и гордыни (это же меня, любимую, так обидели, меня, любимую, подвергли таким бедам!), а самые что ни на есть сладкие слезы умиротворения и покоя. Только если первые два пути видны всем и сразу, да и сатана туда прямо толкает, то третий путь совсем нелегко разглядеть: он тесный и узкий и находится в сторонке.

Но вот все готово к представлению, и спектакль начинается. Каждому зрителю он отзывается теми болевыми точками, с которыми созвучна его душа. Перед спектаклем я сказала одному из авторов, Леше Караковскому, что для меня «Сердце» прежде всего ассоциируется с Хэмом, в юности моим САМЫМ любимым писателем, о котором я уже говорила.

Ана-Исабель (именно так оно по-испански) у меня соединилась с Марией из «Колокола», той самой, которой так никогда и не суждено было стать сеньорой Марией де Хордан (так на испанском звучит фамилия Джордан). Что произошло с Марией, мы знаем: на ее глазах был расстрелян сначала ее отец, мэр их деревни. Он умер со словами: «Да здравствует Республика!». За ним была расстреляна его жена, мать Марии, последними словами которой были: «Да здравствует мой муж, мэр этой деревни!» Мария готовилась уйти из жизни, воскликнув: «Да здравствуют мои родители!» И ах, каким это было бы счастьем для нее! Но нет, с ней произошло нечто гораздо более страшное, чем лишение жизни. Ее, как и всех остальных девушек той деревни, сначала обрили наголо, обрезав им косы и уже этим опозорив их в их же собственных глазах (не забываем, что действие происходило без малого век назад, а тогда традиции были очень сильны: наголо брили только шлюх), а потом «делали с ними нехорошее», как рассказала своему возлюбленному Роберту Мария. Между тем ужасом, что она пережила, и ее встречей с Джорданом прошло какое-то время, и Мария, согретая вниманием и душевным теплом Пилар, начала потихоньку приходить в себя. Поэтому она смогла уже говорить о пережитом.

Ана-Исабель пережила свой ужас только вчера и мы вместе с Мануэлем можем только догадываться, что именно произошло: на ее глазах был убит ее отец. А ведь может быть и так, что мастеру не хватило смелости додумать до конца и что с девушкой тоже все по очереди «делали нехорошее». Что ж удивительного, что наша героиня молчит и смотрит ТАКИМИ глазами, которые обращены в себя, и при всем желании она не может отвернуть свой взгляд от своего кошмара?!

Если бы эти две девушки встретились, они бы без всяких слов поняли друг друга, крепко бы обнялись и заплакали друг у друга на груди вновь обретенными слезами. Que puta es la guerra!

Почему еще la guerra es la puta? Да потому что она, каждая из них, оставляет после себя очередное потерянное поколение, о котором с такой болью рассказывают нам все тот же американец Хэм и его сверстник немец Ремарк, которые оба сами мальчишками попали на войну и вкусили всю ее мерзость, подлость и гадость по самое дальше некуда. Как жить тем бывшим мальчишкам, которые в начале войны еще не разучились плакать, а теперь по ее окончании превратились в заматерелых волчар, слез уже не знающих? Что им делать в этой мирной жизни, если они не умеют ничего, кроме как убивать, если были рядовыми, и/или приказывать убивать, если они были молоденькими лейтенантами? Que puta es la guerra!

Говорят, в средние века перед началом битвы нередко на поле боя встречались полководцы вражеских армий и сражались в поединке не до первой крови, а до последней ее капли. И тогда армия поверженного воеводы разворачивалась и отправлялась восвояси. Вот бы и сейчас так! Два Вовочки не могут договориться ни до чего путного — ну и встретились б себе в чистом поле и чистили бы друг другу ряшки до полного взаимного удовлетворения! Так нет же, они отправляют в эту кровавую мясорубку лишних, на их взгляд, людей фарш в виде НАШИХ с вами, а не своих детей и внуков. Будь проклят тот, кто души людей превращает в холодные трупы!

Спектакль «Сердце» это не просто успех и триумф, это совершенно своевременное, меткое и точное попадание в нашу действительность. Низкий вам поклон за это, ребята!