«Спартак», 1998–2002. Фрагмент нынешней экспозиции Анненкирхе, посвящённой времени, когда бывшая церковь существовала как рок-клуб и концертная площадка.

Из петербургских хроник: «Спартак», Анненкирхе и город, который научился слишком хорошо выглядеть

8 мая 1998 года в «Спартаке» играл Н.О.М. Я был там.

Сегодня эта фраза звучит почти как подпись к архивной фотографии. Тогда никакого архива, разумеется, не существовало. Была просто текущая жизнь. Довольно неустроенная, шумная, местами абсурдная, часто бедная и при этом почему-то чрезвычайно насыщенная. Н.О.М. записывал тот концерт, который позднее станет Liveжир. В том же 1998 году заканчивалась история Международного Хармс-фестиваля, которым я занимался несколько лет. Мне нравится это соседство не потому, что из него можно задним числом составить красивую культурную схему. Скорее наоборот. Никакой схемы тогда не было. Хармс, Н.О.М., художники, музыканты, «Пушкинская-10», клубы, подвалы, выставки, концерты, квартирная жизнь существовали в одной довольно пористой среде. Люди легко перемещались между литературой, музыкой, изобразительным искусством и перформансом. Никто особенно не заботился о том, к какой дисциплине принадлежит происходящее. И уж совершенно точно никто не произносил слово «иммерсивность».

Анненкирхе тогда тоже была совсем другим местом. За свою жизнь это здание несколько раз радикально меняло функцию: церковь, кинотеатр, клуб, снова церковь. В Петербурге такие биографии почти естественны. Здесь новая эпоха редко стирает предыдущую полностью. Она входит в старые стены, приспосабливается и оставляет собственные следы рядом с чужими. Поэтому сегодняшний интерьер Анненкирхе невозможно воспринимать как чистый исторический объект. Между тем «Спартаком», который я помню, и нынешним пространством лежит пожар 2002 года. Настоящее разрушение, обугленные стены, повреждённый интерьер. Позднее было принято решение не уничтожать все следы произошедшего. И это решение, пожалуй, определило нынешнюю визуальную судьбу здания не меньше, чем сам пожар.

Здесь невольно вспоминается слишком популярное сегодня слово wabi-sabi. На Западе его давно превратили почти в интерьерную формулу: красота несовершенства, благородная неровность. Но трещина сама по себе ещё ничего не означает. Она может быть следом прожитого времени, а может быть произведена дизайнером вчера утром. Обгоревшая стена может оставаться свидетельством катастрофы, а может постепенно превратиться в очень эффектный фон. В Анненкирхе мы имеем редкий случай, когда обе вещи существуют одновременно. Пожар был случаен. Сохранение следов пожара случайным уже не было. Их освещение и включение в сегодняшнюю культурную жизнь здания являются результатом вполне осознанного выбора. Настоящее повреждение постепенно приобретает вторую биографию, эстетическую.

В этом нет ни обмана, ни даже обязательного повода для критики. Исторические здания всегда меняют значение вместе с теми, кто ими пользуется. Гораздо интереснее другое: что происходит с культурой, когда след события начинает работать одновременно как память и как сценография? Когда разрушение становится одним из ресурсов впечатления? И в какой момент мы перестаём видеть само повреждение, потому что слишком хорошо научились видеть его красоту?

Концерт «Музыка из кино на органе и не только» в Анненкирхе, Санкт-Петербург. Оркестр 1703 и видеопроекции Маргариты Шуваевой. Фото: Анненкирхе.

На нынешнем концерте этот вопрос ощущается особенно ясно. Звучит музыка, которую публика в основном знает заранее. Саундтреки, мелодии, связанные с уже существующим эмоциональным опытом зрителя. Первые несколько нот не столько открывают неизвестное произведение, сколько вызывают воспоминание о знакомом. К музыке добавляются проекции и сама обгоревшая архитектура. Вместе они создают очень хорошо собранное переживание. Сегодня культурные институции вообще прекрасно научились производить атмосферу. Мы знаем, как должен падать свет и какое изображение хорошо работает на исторической стене. Пространство всё чаще существует одновременно со своим будущим изображением.

И тут легко попасть в ловушку ностальгии. Сказать, что раньше было лучше, что Петербург девяностых был подлинным, а нынешний стал коммерческим. Но раньше не было лучше. Раньше было иначе.

У Петербурга девяностых имелось одно очень редкое качество: значительная часть его культуры ещё не знала, как она должна выглядеть со стороны. Она не существовала одновременно со своей будущей фотографией, рекламным изображением и понятной международной упаковкой. Художники делали вещи, не всегда представляя, кому именно они понадобятся и как будут прочитаны. Музыкальная и художественная сцена могла быть грубой, кустарной, иногда просто неудачной. Но она обладала своим акцентом. Даже плохая работа могла быть плохой каким-то очень петербургским способом.

В техническом смысле многое было беднее. Это тоже не стоит романтизировать. Недостаток оборудования или денег сам по себе никого не делает художником. Но ограничения имели одно важное последствие: они заставляли выбирать. Если у тебя есть один проектор и практически никакого бюджета, эффект не может существовать только потому, что его можно сделать. Ему приходится выполнять работу. За ним должен стоять образ, необходимость. Сегодня техническая возможность почти перестала быть препятствием. Изображение можно заставить делать практически всё. И именно поэтому проблема переместилась. Трудность теперь заключается не в том, чтобы произвести эффект, а в том, чтобы отказаться от девяти эффектов из десяти.

Петербург всегда был европейским городом, поэтому говорить о его сегодняшней «европеизации» было бы исторически довольно странно. Гораздо точнее говорить об унификации. Современная культурная индустрия выработала язык, который удивительно легко путешествует между городами. Историческая архитектура, медиапроекция, узнаваемая музыка. Такой вечер может быть великолепно организован и искренне любим публикой. Проблема возникает только тогда, когда локальный характер места перестаёт сопротивляться этой готовой грамматике. Тогда Петербург и Берлин начинают говорить почти одинаковыми интонациями.

Это особенно интересно наблюдать здесь, потому что сам Петербург очень долго сопротивлялся гладкости. Его художественная жизнь строилась не столько на последовательной смене направлений, сколько на странных соседствах. Академическая культура жила рядом с подпольем, большие музеи рядом с квартирными выставками. Церковь могла стать рок-клубом, а затем снова церковью. Город был собран из несовпадений и именно поэтому сохранял собственный темперамент. Он не всегда был хорош, но редко был нейтрален.

Маргарита Шуваева. «Мембрана». Инсталляция в интерьере Анненкирхе, Санкт-Петербург. Фрагменты инсталляции. Фото: Анненкирхе.

На этом фоне особенно интересно присутствие Маргариты Шуваевой. Она прежде всего живописец, и именно там её язык сегодня наиболее убедителен: наблюдение у неё легко переходит в распад формы, а случайность становится частью метода. Её связь с петербургской средой «Севера-7» здесь тоже показательна. Возникший около десяти лет назад как резкое, свободное и вполне нонконформистское движение, «Север-7» со временем вошёл в профессиональный и институциональный оборот. Это естественная судьба художественной самоорганизации, но вместе с ней появляется риск потерять ту шероховатость и местный акцент, которые когда-то делали эту среду безошибочно петербургской.

В Анненкирхе Шуваева впервые выходит далеко за пределы привычного медиума, работая одновременно с инсталляцией и видео. Большая тканевая Мембрана сохраняет часть той свободы, которая есть в её живописи: объект остаётся не до конца определённым физическим объектом и сопротивляется окружающей сценографии. Видео, созданное для концерта, работает слабее. При всей технической сложности оно слишком легко растворяется в знакомом языке современной медиасценографии. Нонконформизм и решительность её живописных работ здесь почти исчезают. Возможно, этот опыт ценен именно тем, что обозначает границу: в живописи Шуваева уже говорит собственным голосом, здесь она пока пользуется языком, который существовал до неё.

Петербург конца девяностых был беднее технически, но свободнее от готового образа самого себя. Сегодня возможностей несравнимо больше, однако именно поэтому всё труднее сохранить собственную интонацию. Возможно, настоящее wabi-sabi начинается не с красивой трещины, а с права культуры не знать заранее, как именно она должна выглядеть.

Об авторе:

Глеб Ершов (р. 1964, Улан-Батор) — искусствовед, арт-критик и куратор, специалист по искусству XX века и современному искусству. Кандидат искусствоведения. Куратор и идейный руководитель галереи «Navicula Artis», член Правления Товарищества «Свободная культура». Профессор Школы искусств и культурного наследия Европейского университета в Санкт-Петербурге. Лауреат Премии в области современного искусства им. Сергея Курёхина в номинации «Лучший кураторский проект» (2013). Автор книги «Художник мирового расцвета. Павел Филонов».

Билеты на концерты в Анненкирхе можно приобрести на Яндекс Афише.